Інститут Україніки

Головне меню

Карта проїзду

 

В устье небольшой крымской речушки Западный Булганак, у самого берега Черного моря, раскинулось небольшое село Береговое Бахчисарайского района. Село имеет необычную, интересную историю...

Летом 1860 года среди эстонских крестьян прошел слух, что далеко в Крыму раздают земли почти задаром. И путь в Крым открыт всем, кто пожелает поехать в эти благодатные места.

Слухи были близки к истине. Действительно, льготы переселенцам были: на каждую мужскую душу, — лишь мужик мог считаться в семье полноценной единицей! — выделялось 12—15 десятин государственной земли и 100 рублей безвозвратной суммы. Если учесть, что месячный заработок хорошего рабочего, например, в Севастополе, составлял менее десяти рублей, то безвозвратную сумму нищенской не назовешь!

И это еще не все, льготы были внушительные: если в ближайшие три года после переселения случится недород, то крестьянам выдавался хлеб на пропитание и семена для посева. Плюс к этому, эстонцы освобождались на три года от обязательной воинской повинности.

Народ в Эстляндии жил скученно, а в Крыму пустовали деревни, оставленные татарами в период массовой миграции в Турцию. Выезд татарской бедноты происходил в течение нескольких веков, но особенно он усилился в 1860—1862 годах.

Не будем сейчас разбирать причины, по которым татары-крестьяне покидали родные крымские земли, и переселялись в Турцию, где им тоже приходилось не сладко, — их несколько. Но главной причиной было то, что татары испытывали двойной гнет, притеснялись не только русскими, но и татарскими помещиками.

Несколько тысяч крестьянских семей Эстляндии выразили желание выехать в Крым и послали своих ходоков к царю за разрешением. Царское правительство было заинтересовано в заселении полуострова и разрешение было получено без всяких бюрократических крючкотворств.

Впоследствии, в 1904 году, классик эстонской литературы, писатель Эдуард Вильде, — в том же году он приехал и в Севастополь! — дал исторически верную оценку переселенческому движению:

«Не слепой порыв, рожденный лживыми обещаниями обманщиков, заставил эстонского крестьянина покинуть свои березовые рощи и ельники, поля и луга, свои родники и ручьи, холмы и долины, с которыми он связан извечными узами, и сменить их на унылые, засушливые степи восточной и южной России. К этому его вынудил крепостной гнет со всеми его ужасами, и поныне царящий на его родине, хоть и под другим названием».

В Севастополе, — это был первый пункт его длительного путешествия по Крыму и Кавказу, — писатель беседовал с несколькими такими переселенцами, которые, не выдержав тягот сельской жизни, перебрались в город. Где, надо признать, встретили их хорошо, — истинно работящие люди нужны были во все времена и наш век — не исключение!

Но Севастополь и прочие крымские города, — это будет потом, а поначалу эстонские посланники прибыли в Перекоп, — случилось это 5-го апреля 1861 года.

Но зачуханный Перекоп, — не город, а большая деревня с домами из необожженного кирпича и евпаторийского ракушечника, с земляными крышами коричнево-мрачного цвета! — напугал эстонцев. Лишь несколько домов были более или менее приличными, те, в которых находились государственные конторы. И эта волчья яма, эта тьму-тараканьская называлась уездным городом!

Эстонцам предоставили для поселения на выбор четыре уезда: Симферопольский, Евпаторийский, Перекопский и Феодосийский с выделением для них 36000 десятин земли в сорока деревнях.

Но, честно признаться, меня сейчас не интересуют все сорок деревень, а интересует одна, которая находится в нескольких десятках километров от Севастополя.

1 ноября 1861 года первые эстонские переселенцы прибыли в Самрук (ныне село Береговое! — М.Л.). Но эстонцы в этом же году поселились во всех четырех предложенных уездах. Вот только несколько названий деревень, которые в то время носили татарские названия: большая группа Аабраама поселилась в пяти верстах севернее Симферополя на берегу Салгира в деревне Ак-тачи-Кияти. Так как эстонцам тяжело было произносить это название, его переделали в Аабраам-кюле, которое тоже не прижилось, превратившись в обыкновенную Абрамовку.

Несколько десятков семей поселилось в Бурлуке (Бурлюке) — сейчас это село известно под названием Вилино! — на землях помещицы Беловодской, — следы Беловодской и другого землевладельца Мордвинова, Эдуард Вильде искал в Севастопольском государственном архиве, — а так же — в деревнях: Кара-Кият, Путке, Кият-Орке, Учкуй-Тархане, Кончи-Шавва, Бос-Косе, Сырт-Каракчоре, Япанчи, Джурчи, Джага-Кучи...

Я не знаю, к сожалению своему и стыду, как переводятся названия этих сел, но слова звучат как музыка!

Но вернемся поближе к Севастополю.

Самрук — Береговое, — было разоренной деревушкой, в которой сиротливо разрушались пустынные саманные лачуги с продавленными крышами. Неприветливо и не по-крымски встретил переселенцев Крым: обожженная солнцем холмистая равнина у бесконечного, угрюмого моря, высохшая изможденная трава , жалкие карликовые деревца... Все было ново, непривычно и страшно, — эстонцы привыкли к заливным лугам, березам и елям, к голубым озерам и к своему родному небу. А в тот год в Крыму была жесточайшая засуха, и она, казалось, высосала из земли все жизненные соки и состарила ее, наложив на ее лик сеть морщин и трещин. Да еще зловещая саранча, о которой эстонцы до сих пор не знали, а если и знали, то только по Библии, облюбовала эти места. Несметные тучи библейских тварей уничтожали все, дававшее ростки. Саранча поедала даже листья табака, несмотря на их горечь и полнейшую несъедобность! Эту прожорливую тварь можно сравнить только с войной на истребление!

Неужели эта безводная пустыня, — в Перекопском уезде было еще страшнее! — и есть благодатный Крым?!

Но выбирать переселенцам не приходилось, главное — была земля, а на своей земле, — верилось! — они сумеют вырастить хлеб. И море рядом. Море — это рыба! В каждом эстонце живет рыбак!

Отличались ли эстонцы от других жителей планеты Крым? Скажем, от русских и украинских переселенцев, которые тоже покинули свою родину Россию и Украину, и жили в соседних деревнях?

Да, отличались. Я бы сказал так: отличались коллективным мышлением. Вне коллектива, вне общения эстонцы просто не мыслили своего существования. Прежде чем построить жилище для себя, для своей семьи, — а жить эстонцам пришлось в непривычных татарских саклях, продуваемых ветром и пропускающих небесную влагу внутрь! — эстонцы всем миром стали строить общественные здания: школу, молельный дом и... танцплощадку.

Танцплощадка вызывала особое удивление, если не сказать, раздражение; — голь перекатная, а - танцует! Но, видно, традиции, освященные веками, были превыше голода, холода и жары.

В школу, которая была построена в первые же месяцы, из Эстонии был приглашен учитель, чтобы дети, родившиеся уже в Крыму, — и будущие дети! — не забывали родной язык.

Эстонцы работать умеют. Впоследствии, освоившись на новой земле-родине, они выезжали на заработки в Симферополь и Севастополь, Феодосию и Ялту, — их рабочие умелые руки принесли им добрую славу и, как работники , они были везде желанны.

Из Самрука, точки самой близкой к Севастополю, они приезжали в наш город (я жил тогда в Севастополе – М.Л.) в поисках работы, и их охотно брали на промышленные малые предприятия. Больше того, они оставили после себя неизгладимый след: на Приморском бульваре, среди волн, стоит Памятник затопленным кораблям, который давно стал символом Севастополя и известен всему миру, — автор этого уникального памятника эстонец Амандус Адамсон.

Когда в Самрук пришла советская власть и началась повсеместная коллективизация, большинство эстонцев влилось в колхозы. И, замечу, эстонские колхозы, — как и еврейские ! — никогда не были убыточными.

В годы культа личности, вместе со всей страною (тогда у нас была общая страна, а не СНГ!) пострадали и эстонцы. И, по тем временам это вроде бы было естественно — ведь эстонцы чуть ли не официально считались иностранцами! А посему почти во всех эстонских деревнях были вскрыты «контрреволюционные заговоры».

Большинство из «иностранцев» было сослано в Сибирь. Некоторые и там пустили свои корни, другие, для которых ссылка не стала посмертной, вернулись в Эстонию, а в Крым возвратились лишь те, у кого «заложниками» оставались на этой земле жены и дети, в паспортах которых значилась совершенно другая национальность.

Надо заметить, брали не всех «контрреволюционеров» и не все эстонцы прошли испытание Сибирью, некоторых оставляли для «хозяйственных нужд». Ведь блюстители революционного порядка и мастера по раскрытиям заговоров, сами хлеб не выращивали, рыбу не ловили, сапог не тачали, а пить-есть и одеваться надо!..

Сейчас в Береговом живет (жил!) правнук одного из первых переселенцев — Оскар Иванович Торбек. Я с ним был знаком много лет и последний раз встречался в мае 1989 года.

Старого Оскара Торбека называли ходячей энциклопедией села, и многие годы он был моим гидом. Не только для меня, но и для эстонских исследователей из Музея Эдуарда Вильде, что в Таллинне!

Если Вам доведется попасть в Самрук, — Береговое, — то уже не он, а его жена и дети, поведут Вас к продолговатому домику, спрятавшемуся среди пышных деревьев на пригорке. Сейчас здесь сельский медпункт, а в свое время в этом домике жил крестьянин Ламан Гейндрих, который в 1904 году женил здесь своего сына Петерса.

Не стоило бы, неверное, задерживаться на столь рядовом событии, если б на этой свадьбе не присутствовал классик эстонской литературы Эдуард Вильде.

Вильде собирал тогда материалы для большого исторического романа «Пророк Малтсвет», для чего он несколько месяцев перелопачивал севастопольский архив!.. В Самруке писатель останавливался у учителя Андреса Туйске, того самого учителя, который был приглашен эстонцами для своей первой школы.

Самое удивительное, я тоже встречался с Первым Учителем! Андрес Туйске был, в расцвет моей личной молодости, уже дряхлым и глубоким стариком и, естественно, никакого разговора у меня с ним не получилось, — Учитель напрочь забыл русский язык! И, как говорил мне Оскар Торбек, эстонский тоже.

Позже, его дети увезли старика из Берегового (дети старика!) в Евпаторию, где, прожив еще несколько лет, Учитель скончался. В Евпатории его и похоронили.

В статье Эдуарда Вильде «В гостях у крымских и кавказских эстонцев» есть много любопытных рассуждений о «малтcветовском» движении и переселении эстонцев в Крым и на Кавказ. Но прежде, чем привести строки классика, хочу сообщить следующее: названная статья опубликована только на эстонском языке и перевод для этого очерка сделал директор Музея Эдуарда Вильде и Антона Таамсаре в Таллинне Эйлем Трейер.

Пользуясь случаем, хочу поблагодарить Эйлема Трейера! Это он снабдил меня многими материалами, которые до сих пор не переведены на русский язык. И в дальнейшем я буду пользоваться переводами с эстонского, сделанными им.

(У меня хранится несколько писем Эйлема Трейера и я, уезжая в Израиль, не сдал их в Государственный севастопольский архив, где у меня свой фонд – М. Л. )

Эдуард Вильде писал:

«Целью моей поездки было разыскать в эстонских поселениях тех стариков, которые переселились сюда во время «Пророка Малтсвета». В то же время мне было интересно посмотреть, как эстонские крестьяне, бежавшие от горьких тягот барщины сюда, в дальний угол Российской империи, а также их потомки живут сейчас в Крыму, на каком экономическом и духовном уровне они находятся...»

В романе «Пророк Малтсвет», написанном Эдуардом Вильде в 1905-1908 годах, много страниц посвящено Крыму и эстонским переселенцам, но мы с вами продолжим небольшую экскурсию по современному селу Береговое, поищем прошлое в сегодняшнем дне...

От пансионатов, - а это небольшие домишки на обрывистом морском берегу, - изогнутая, вьющаяся по холмам улица ведет к домику под красной черепичной крышей. На доме — табличка с названием улицы и номером дома: «Большая Морская, 7».

Не удивляет название?.. Эдуарду Вильде, по-видимому, так понравился Севастополь, что новой улице, — новой в то время! — он дал севастопольское название — Большая Морская!

В вильдовские времена на этой улице жила невыдуманная героиня романа «Пророк Малтсвет», «... благочестивая девица Мийна Рейнинг, провозвестница божественных откровений о переселении, та блаженная девица, чья душа временами возносилась на небо, и, возвратясь на Землю, возвещала о виденном на небесах »...

В общем, Мийна Рейнинг принадлежала к тем ясновидящим, которые и сегодня «беседуют» с космосом и инопланетянами, прилетающими на тарелках и прочей крупной и мелкой посуде!

Дева Мийна недолго занималась проповеднической деятельностью и, уже за пределами романа, вышла замуж за Каареля Торбека, нарожала ему кучу детей, и Оскар Торбек, мой гид на тот день, — прямой ее наследник.

Сама Мийна Рейнинг-Торбек прожила более ста лет и многие старожилы села помнят ее, и дописывают ее портрет, не попавший под обстоятельное перо великого эстонского романиста...

На краю села, ближе к морю, приютилось обдуваемое крымскими ветрами кладбище с могилами эстонских переселенцев. На одном из памятников — надпись:

«ЗДЕСЬ ПОКОИТСЯ В БОЗЕ ПОЧИВШИЙ ЦАРЬ ДАВИД».

Ого! Сам царь Давид!?.

Никакой царь Давид здесь не похоронен, а лежит под камнем сим горе-пророк Яак Сиберг. По меткому выражению Эдуарда Вильде, «человек с явно поврежденными мозгами». Яак Сиберг, как и Мийна Рейнинг-Торбек, считали себя пророками и чудотворцами.

Вильде сообщает такие подробности о «царе Давиде»:

«Он тяжело болел сыпным тифом, выздоровел» но остался слабоумным... и он, Яак Сиберг, подобно Моисею... обещал повести народ в Иерусалим через Черное море посуху; однажды в Алуште он даже принялся хлестать море полами своей куртки, чтобы оно расступилось и его «паства» могла пройти по сухой дорожке... Когда стало совершенно очевидно, что бедняга помешался, наиболее рассудительные жители деревни свезли его в дом умалишенных».

Но вскоре приверженцы «пророка» вызволили его из сумасшедшего дома и кормили его, и преклонялись перед ним до тех пор, пока он не нашел вечное пристанище под серым эстонским камнем, привезенным из Эстляндии в Крым…

На фигурных чугунных крестах и надгробных камнях встречается (встречалось!) немало имен, упомянутых Эдуардом Вильде в «Пророке Малтсвете», со страниц романа, они навечно переселились за эту кладбищенскую ограду.

К величайшему огорчению, кладбище в последние годы перенесло жесточайшую встряску от динамита человеческого невежества и, если бы мертвые поднялись из гробов и обрели речь, проклятия и стон стояли бы над уникальным кладбищем. Стон и плач!..

При нас, — а был я на кладбище с женой Оскара Торбека Галиной Ефимовной, сам Оскар Иванович был тяжело болен и доживал последние дни, - бульдозер сгребал в кучу покареженные чугунные кресты и ограды, памятники с эстонскими надписями, сгребал саму Историю, высвобождая место для современных захоронений. И прямо напротив кладбища возводилось многоэтажное здание для развлечения молодежи. То ли клуб, то ли еще что-то... Узнавать не хотелось. Случилось это летом 1989 года.

Расул Гамзатов, Расул Гамзатов! Ты был прав, когда сказал:

«Если ты выстрелишь в прошлое из пистолета, будущее выстрелит в тебя из пушки!»...

Неужели нам готовиться к очередному удару Судьбы?!.

Но не будем заканчивать очерк на такой тревожной ноте! Сейчас Самрук (в некоторых источниках - Замрук) нельзя назвать эстонским селом, здесь живут русские, украинцы, белоруссы… В селе не редкость люди, разговаривающие, и в совершенстве владеющие, несколькими языками. Тому примером был незабвенный Оскар Иванович Торбек. И не удивительно: мать у него была русская, отец - эстонец, жена - украинка, а дети... Кому какая национальность понравилась, тот такую и взял.

Если в Севастополе или Симферополе, в Евпатории или Красноперекопске, или в Сибири, - сейчас это ближнее зарубежье, а, для меня лично, уже и дальнее! — встретятся фамилии: Торбек, Рейнштейн, Крук, Юхкум, - знайте, это уже четвертое-пятое поколение эстонцев. И они помнят о трудной судьбе, выпавшей на долю предков, так талантливо выписанных в романе Эдуарда Вильде «Пророк Малтсвет». Помнят и о трудной судьбе отцов своих.

Михаил Лезинский

В гостях у крымских эстонцев. В Самруке

Четвертый наш товарищ, школьный учитель из Тархана, остался в Булганаке, и мы продолжили поездку из немецкого поселения в сторону Самрука втроем.

От Кроненталя до Самрука почти 14 верст. На место мы приехали к вечерним сумеркам. Еще издали нам навстречу поплыл поток живительного морского воздуха, и чем ближе мы подъезжали, тем яснее мое опытное ухо таллиннца слышало однотонный, но оживляющий шум волн. Мы прибыли на западное побережье Черного моря.

Перед нами, немного дальше от довольно высокого, желтого, обрывистого морского берега и песчаных, глинистых холмов, поднялась гроздь невысоких каменных домов - деревня Самрук, или Береговое.

У этой деревни, как и у большинства поселений, нет системы в застройке, если не считать обычая татар строить дома вразброс. Дома стоят не в ряд, а вперемешку, как горсть разбросанного гороха. Поселение находится на месте бывшего татарского села и потому имеет такой внешний вид.

В Самруке напросился на ночлег к школьному учителю, господину Туйску, который был достаточно любезен, разделив со мной свою крохотную холостяцкую квартиру. Господин Мальте, имеющий в Самруке надел земли, который он сдает в аренду, пошел с сыном на квартиру к знакомым.

Как и все дома поселения, каменное здание школы побелено, имеет черепичную крышу. Оно было построено в 1878 году силами селян, благодаря кассе взаимопомощи и маленькому подарку. Конечно, размерами и красотой оно уступает школьному зданию в Тархане, однако и не хуже других старых школьных зданий в прочих эстонских поселениях. Жилые дома в деревне довольно аккуратны и внутри и снаружи; но, говорят, все жители, так или иначе, терпели нужду из-за не очень плодородной земли и частых неурожаев и потому живут беднее, чем эстонские переселенцы в других деревнях. Наряду с деревянными полами есть и глиняные, рядом с черепичными крышами - соломенные. Крыши конюшен и хлевов здесь, и в других крымских селах, устроены следующим образом: на доски крыши укладывают слой короткой соломы, на нее - слой золы, а поверх золы - порядочный слой глины, смешанной с соломой. Солнце и ветер делают такую крышу твердой и плотной, выдерживающей любую погоду.

Все поселенцы Самрука родом из Таллиннской земли, в большинстве из волости Раннамыйза, из деревень Тискре и Висмейстер; только две семьи не оттуда: одна из уезда Вирумаа, а другая из Ляэнемаа. Они все перебрались в 1861 году в Крым из Ярвамаа через Таллинн и Петербург. Путь их был долог: ехали Николаевской железной дорогой из Петербурга в город Тверь, оттуда - пароходом по реке Волге в Царицын, а оттуда, большей частью пешком, - к реке Дону, по которой дымили на маленьком пароходе до города Таганрога. Из Таганрога до Керчи плыли по Азовскому морю на парусном судне. Оттуда часть переселенцев направилась в Симферополь, другая часть спустя некоторое время, через Феодосию на западное побережье Крыма, на казенные земли, которые предоставляли переселенцам местные власти.

Через какие трудности пришлось пройти переселенцам в Петербурге, хотя до этого они достаточно натерпелись, борясь за свое начинание у себя на родине, и о том, что случилось с ними во время долгого пути через Россию, прежде чем они смогли ступить на Таврический полуостров, - опишу в моем романе «Пророк Мальтсвет».

Эстонцы, которые избрали Самрук своим местожительством, встретили здесь пустую татарскую деревню с полуразрушенными глинобитными лачугами, хозяева которых выехали в Турцию. Им выделили 1000 десятин подушного земельного надела с уплатой в течение 44 лет - по 5% стоимости земли ежегодно. Сейчас на душу приходится 29 десятин, на семью - 1-4 подушных земельных надела Но большая часть крестьянских дворов вынуждена дополнительно арендовать землю у помещиков, так как подушный земельный надел семью не может прокормить в основном потому, что крымский земледелец вынужден содержать большое количество рабочего скота для обработки такого большого участка. Арендованных помещичьих земель здесь почти 1000 десятин, то есть каждая семья арендует дополнительно от 25 до 75 десятин. Арендная плата за эту землю 3 рубля за десятину, и она повышается из года в год. Сейчас в поселении 24 хозяина и всего около 200 жителей, которые глядят в будущее с озабоченностью.

Первых поселенцев привлекло сюда море; они в большинстве своем были рыбаками и потому, отвернувшись от лучших земель, которых было предостаточно, спешили к голубому морю, с которым были знакомому с детских лет. Море манило их к себе своими голубыми глазами, золотистым берегом; оно привлекло и... обмануло! Улов рыбы раньше был более обильным, хотя и не совсем достаточным. Сейчас же рыба здесь не ловится, даже для своих нужд. Вблизи от берега с сетями я видел только пару мужиков, и то будто для развлечения. Когда они наконец ступили на землю, то в их вместительной сетке трепыхалась лишь одна крупная рыба среди дюжины мелких!

Прекрасное желтое морское побережье Самрука, вода которого так мало радует рыбаков, словно создано для купания. Вода прозрачная, без ила, с белым песчаным дном, покато уходящим вглубь. Высокий берег оставляет между собой и морской водой порядочную кромку белого песка, смешанного с ракушками, а зубчатые и выемчатые береговые насыпи (валы), которые также заполнены различными окаменевшими раковинами, сверкают на ярком солнце красным золотом.

Здешняя земля, не такая неплодородная, как море, хотя она и относится к бедным землям. Местами она гравийная, местами глинистая. Сено на ней растет скудно. Уже на второй год паровое поле покрывается порослью будяка и бурьяна, который скотина с трудом пережевывает. Следовательно, у здешних поселенцев сенокос отсутствует полностью; вся земля находится под посевами озимой пшеницы, ячменя и овса, в то же время озимой ржи сеют мало, как и в других крымских поселениях.

Обработка полей производится здесь так же, как везде в Крыму, теми же инструментами, только для пахоты и перевозок вместо лошадей здесь используют быков. Примечательно, каким простым способом здесь уменьшают муки тяглового скота и сохраняют его трудоспособность; этот способ, до которого сами не смогли додуматься, они переняли у местных необразованных татар. Когда запрягали для пахоты, крымскому быку насильно задирали голову на затылок, отчего он был вынужден с вытаращенными глазами и поднятым вверх носом глядеть со стоном в небо. Оказывается, запрягать его надо не за рога, а за шею, таким образом бык тянет плуг или телегу не ослабленной мотающейся головой, а устойчивой и сильной шеей и загорбком. О том, каким образом в свое время эстонец научился у татарина запрягать быка, у самрукского учителя имелась для меня красивая историйка.

Эстонец пашет поле с быком, запряженным за рога. Земля твердая, плуг тяжелый, о муках животного свидетельствуют вытаращенные глаза и капающая изо рта слюна. Мимо идет татарин и видит это. Сдвинув брови, он приостанавливается. Наконец, не говоря ни слова, подходит к быку и снимает с его рогов предмет истязания. «Что ты делаешь?» - кричит недовольно эстонец. «Добро тебе и твоему быку», - отвечает татарин больше жестами, чем словами, так как ни один не понимает языка другого. Позже татарин показывает эстонцу, как нужно запрягать быка за шею. Эстонец делает, как советует татарин. Он понял, что брат-татарин действительно сделал добро не только быку, но и ему.

В большой дисковый плуг запрягают от 4 до 5 пар лошадей и быков. Как быки и лошади общими усилиями волокут большую груженую телегу, я видел на фотографии местного фотографа.

Из-за непродолжительности пребывания в Самруке, я не смог глубже вникнуть в душевную и духовную жизнь поселенцев, но я слышал ропот и сетования переселенцев на отсутствие среди них былого согласия и духовного единства. Все жители поселка, за исключением некоторых семей, между собой родственники. Поэтому можно было бы предположить (так рассказывали мне), что здесь господствует самое большое согласие - показательный пример экономии в общественной жизни. На самом деле все наоборот. Очевидно, что упрямство процветает среди родственников особенно пышно, между прочим, это явление не редкое и в других местах. Если бы жители были более единодушными, то в деревне был бы буровой колодец, а так пресную воду возят сейчас за три версты, что обходится хозяину в год во столько же, сколько пришлось бы выложить один раз за то, чтобы пробурить артезианский колодец.

Из-за отсутствия единодушия, жители поселка упустили несколько благоприятных случаев по низким ценам прикупить близлежащие земли, благодаря которым они бы теперь находились на более прочном экономическом уровне.

Как я заметил, в Самруке религиозность выше, чем в других эстонских поселениях. Здесь сохранились, особенно среди людей пожилого возраста, настроения замкнутого верования Мальтсветовс-кого периода. Этим и объясняется, почему меньше внимания светской литературе и периодике, чем в других эстонских поселениях. В Самруке большинство жителей не читает газет, а в Тархане - наоборот. В прошлом году в поселке было в обиходе 13 эстонских газет примерно на 200 душ и на 24 семейства. Нельзя, конечно, забывать, что здесь распространению литературы препятствует низкий уровень благосостояния поселенцев. Хозяину, который несколько лет подряд кладет за урожай тысячи в карман, ничего не стоит заказать одну или пару газет и книжек за пару рублей. Крестьянина же, у которого урожай низкий и которому угрожает повышение арендной платы, забота о будущем принуждает затягивать кошелек, особенно когда его духовные потребности издревле оставались недоразвитыми.

Развлечений в Самруке почти нет.

Благодаря усердию нынешнего школьного учителя, господина Туйска, возродился хор. Он даже достиг высокого уровня, но из-за пассивности участников к концу года распался.

Проведению концертных вечеров и драматических представлений препятствует то, что нет подходящего помещения.

На мой вопрос: как же проводят свое свободное время жители Самрука и чем они себя веселят, получил довольно горький ответ. Оказывается, пожилые люди пересказывают друг другу «последние новости», а молодежь якобы танцует. Недостатка в новостях не бывает, особенно у прекрасной половины. Даже если ничего не случается, новости просто придумываются. Одна скажет: «Возможно, было», другая: «Наверно, было», а третья: «Действительно, было». Вот и готова интересная новость. Мне сказал один самруковец: «У нас удивляются и волнуются из-за самых простых вещей, услышал бы их кто-нибудь посторонний, то не захотел бы и глаз приоткрыть, случись ему в это время вздремнуть».

По моему мнению, это все вполне естественно. Вызвано это одиночеством, оторванностью от внешнего мира и пульсирующей большой жизни. Весь Самрук является как бы одним семейством на отдельном острове. Не случается здесь ничего важного и интересного. Города расположены далеко: Симферополь - за 40, а Бахчисарай - за 25 верст, кругом голая степь с чужими народами. Отсутствуют внешние связи и оживляющие внешние контакты. Что знает один, то знает и другой. Человек же хочет обменяться мнениями, поговорить, просто поболтать; он чувствует необходимость поразмыслить, чем-то встревожиться, как-то разнообразить свою жизнь. Тогда он сам создает себе темы для разговоров, зачастую за счет доброго имени ближнего, а из-за отсутствия больших событий, начинает маленькие раздувать как можно больше, тем более что в его бедной происшествиями, одинокой жизни утеряно мерило того, что есть большое, а что маленькое событие.

В некотором противоречии со старыми религиозными понятиями старших находится пристрастие молодых к танцам. Мне говорили, что ни один воскресный вечер не обходится без вывертов каблучков. Или я такой грешник (иначе откуда это происходит?), но я, действительно, ничего не имею против танцев, хотя сам и не танцую. Каким-то образом должна же молодежь выпустить свою избыточную силу, жизнерадостность, взорвать свой внутренний порох. Ведь и молния сверкает оттого, что воздух перенасыщен электричеством. Конечно, приходится сожалеть, что при этом духовность молодежи не преуспевает, что заброшены старания провести время более содержательно, что мысленный мир заполняет только серый туман. Тогда необходимы будильники - течения, которые оббегают весь мир и нашу ро-дину, в конце концов проникают даже в укромные места и несут на своих волнах, будящих и развивающих.

Что я замечал у жителей побережья на нашей родине, то же заметил я в Самруке и других эстонских поселениях, где проживают поморы и их потомки. Все эти люди очень неразговорчивы. Их разговор короткий, односложный, отрывистый. Они отвечают - только когда их спрашивают - коротко и уверенно, но ни словом больше чем требуется. Они охотнее молчат, чем говорят. Свое молчание они унаследовали от моря, с которым живут и жили в братском согласии. Море молчит, хотя мы называем его постоянный однотонный шум разговором. Рыбак или судоходец тоже вынуждены молчать, и привыкли к молчанию, так как рокот волн и род их занятий препятствуют разговору, требуя для этого лишних усилий.

Все жители побережья Крыма так же, как и на нашей родине, рослые, сильные, серьезные и молчаливые. Я чувствую себя среди них таким маленьким. Однако и здесь бывают исключения. Например, мне надолго запомнится тот веселый, живой, говорливый обед в Самруке (в котором я принял участие как гость) у пожилого, уважаемого хозяина Хиндрека Лаамана. Этот жизнерадостный, разговорчивый, остроумный, шутливый поморянин на этот раз отбросил приобретенную у моря серьезность и мрачность и был гостеприимным хозяином, чья доброта и веселое настроение оживляли и бодрили меня и других обедающих. Уходил из этого дома с настоящим сожалением, и, прощаясь, не мог не воскликнуть: «До свиданья!»

Уже на следующий день мы поехали из Самрука через Кронен-таль обратно в Тархан.

В немецком поселении мы еще раз зашли к тому образованному немцу, который нас так дружески принимал.

Из Тархана я вскоре выехал в сторону Симферополя, откуда собрался отправиться в Перекопский уезд.

Эдуард Вильде

По материалам сайта:

http://www.beregovoe.in.ua

  • 06
  • 09
  • 10
  • 11
  • 01
  • 02
  • 03
  • 04
  • 05
  • 15
  • 07
  • 08
  • 12
  • 14
  • 15
  • 01
  • avtoportret khudozhnika
  • chi daleko do afriki
  • kholodniy dush istorii
  • mariya bashkirtseva
  • petro yatsik
  • poet iz pekla
  • prigodi kozaka mikoli
  • privatna sprava
  • ukrainski metsenati
  • 25poetiv

Хто зараз на сайті

На сайті 84 гостей та відсутні користувачі

Відкритий лист