Інститут Україніки

Головне меню

Карта проїзду

 

Мамфорд Льюис (19.10.1895 - 1990) - американский философ и социолог.
Автор значительного числа книг и статей, касающихся широкого спектра проблем социологии, политики, экономики, религии, морали, культуры, истории и  архитектуры.

mumford Льюис Мамфорд был избран членом Американской Академии литературы и искусств в 1955 г. и получил Медаль Свободы от Президента Соединенных Штатов Америки в 1964 г. Он также является автором «Культура городов», «Человеческие условия», «Интерпретации, наброски и сюжеты из жизни». «Город в истории» была впервые напечатана в 1961 году.  Его главные работы делятся на три группы:

1) социологический анализ американской культуры и искусства;
2) социология урбанизации;
3) теоретико-социологический анализ фундаментальных проблем развития культуры и общества.

Важнейшая линия в трудах Мамфорда - критический анализ буржуазного общества, порабощающего человека, лишающего его индивидуальности.
Особый упор в критике Мамфорд делает на технократическую сущность капитализма (Технократия). С момента возникновения последнего, т. е. с началом промышленной революции, развитие техники обернулось технократизацией общества, человека и человеческих отношений. Человек стал своего рода "перемещенным лицом" в созданном им самим мире. Все время возрастающий разрыв между уровнями технологии и нравственности привел к ситуации господства "Мегамашины" - предельно рационализированной и бюрократизированной надындивидуальной социальности. Гуманизм и социальная справедливость пали, по Мамфорд, жертвами технического прогресса и "интеллектуального империализма".
Безличностная организация уже не просто подавляет, а подменяет собой человека. Прогресс стал особого рода божеством, наука и техника- своеобразной религией, а ученые - сословием новых жрецов. Выход из сложившейся ситуации М. видит в эстетизации технократического общества, и прежде всего - в эстетизации техники, в возвращении ей истинно человеческого смысла и содержания.
Мамфорд призывает не ускорять НТП, который в этом случае станет неуправляемым, а попытаться соединить его с ценностями нравственного порядка, вернуться к ситуации отношений человека и техники, характерной, напр., для средневековья, "золотого века" человечества по мнению Мамфорда  техника и технология должны служить человеку и выражать собственно человеческие ценности.    

 

 

ГОРОД В ИСТОРИИ.

«Больше, чем урбанистическая история –
 это моральная философия высокого уровня и трагическая поэзия»
Нью-Йорк Таймз Бук Ревью

Эта вечная книга была признана выдающимся творением с момента ее издания. Начиная с опровержения основных интерпретаций происхождения и природы города, Льюис Мамфорд прослеживает развитие города от Египта и Месопотамии, Греции, Рима, и Средневековья до современности. Вместо того, что бы акцентировать внимание на общеизвестных тенденциях города к перенаселению, поглощению пригородов и социальной дезинтеграции, Мамфорд останавливается на порядке объединения технических возможностей, биологических возможностей и социальных норм.  Книга-лауреат Мамфорда настолько же полная, насколько и понятная, «это гораздо большее, чем изучение городской культуры на протяжении времени, это возрождение цивилизаций».
Киркус ревью

Признанный Ассоциацией Американских Библиотек как «вечная» книга, это неоценимое исследование урбанистики стало уникальным кульрологическим и историческим произведением.

Содержание

  •  
    • Предисловие
    • Святилище, селение, опорный пункт
    • Формирование города
    • Наследственные формы и модели
    • Природа древнего города
    • Происхождение полиса
    • Городской житель vs идеальный город
    • Эллинистический абсолютизм и урбанизм
    • Мегаполис внутри некрополиса
    • Монастырь и приход (затворничество и общественная жизнь)
    • Средневековое городское домоводство
    • Средневековое забвение современное (модерное) предвосхищение
    • Структура могущества Барокко
    • Суд, парад и столица
    • Коммерческая экспансия и урбаническое разрушение (распад)
    • Палеотехнический рай: осадочные города (?)
    • Пригороды и дальше
    • Миф мегаполиса
    • Ретроспект и проспект
    • Библиография
    • Список благодарностей от автора
    • Указатель
  •  

     

    2. Первые, еще связанные с животным миром представления и знаки

    В поисках первоистоков происхождения города нельзя ограничиться только фактами археологических свидетельств. Разве кости, черепки и оружие древнего человека, то есть материальные свидетельства его прошлой жизни говорят нам больше, чем, скажем, такие изобретения его, как язык, ритуал и правосудие, почти не оставившие нам никаких признаков своего возникновения?
    Уже существовало то, что мы именуем городом, задолго до того, что нам кажется первой точкой отсчета его жизни. Мы хотим доискаться присутствия первых структур городской жизни за городскими стенами. Здесь нам может помочь работа археолога, что стремиться докопаться до едва ли не первого слоя той темной почвы, где забрезжит первый план местности, свидетельствующий о наличии городского порядка. Так давайте же последуем по направлению движения от сложного к простому, от современных развитых городских структур и функций до первоначальных компонентов, определивших их время и место.
    В том времени город был деревней, священной деревней. …Первый лагерь. Первый тайник. Первая пещера. Первая пирамида из камней. Первые импульсы движения к социальной жизни, которая еще слишком близка к жизни различных, окружающих человека животных. Жизнь человека там с извечным чередованием от колыбели до гроба раскачивается между двумя полюсами: движения и порядка. Мысленным взором попытаемся проникнуть в тот период перерыва в движении от протозоологических видов к относительно устойчивым организмам еще принадлежащих к царству растений. Скажем, устрица формируется сверх приспособленной к малоподвижному образу жизни и теряет энергию движения. В то же время многие растения, свободны в своем перемещении в пространстве, разнося свое семя по всей земле. На каждом уровне жизни движение служит целям безопасности того или иного вида, или, наоборот, тормозится во имя выживания. Конечно же, тенденция возврата от  движения к покою, что само по себе является защитной реакцией многих видов животных, явилась первоначальной человеческой чертой, полагает Карл Соер. Но еще более сильным стремлением к стабильности и непрерывности жизни является унаследованная нами от животных стадность. Множество живых существ вступает в различные объединения, образуют своеобразные институты, где вступают в брак для того, чтобы воспитать детей, продолжить свой род и сохраниться в потомстве. Разве не удивительны весенние возвращения птиц к своим, покинутым на зимний период, гнездам? Многие ученые замечают даже определенную регуляцию размножения некоторых видов животных в случае перенаселенности их в тех или иных регионах планеты.
    На островах и болотах птицы и животные скапливаются временами для скрещивания. Именно там, оттуда появлялись новые виды в результате генетических мутаций. Там, видимо, и скрыты первые опытные примеры самого примитивного населенного пункта или деревни, по нашему разумению. Чувство защиты от угрозы внешней среды и территориальные отношения, характерные для некоторых животных и птиц, являются побудительными мотивами возникновения самых первых городов, одним из их аспектов и свойств. Даже технологическая сложность города, созданного человеком, имеет аналогию с тем прецедентом, какой являет нам строительная техника животных. Колонизационная деятельность бобров вносит существенные изменения в окружающую среду. Бобры осуществляют лесозаготовки, строят дамбы и свои дома. Такие действия нуждаются в объединениях многочисленных семей бобров, сотрудничающих на общих началах и улучшающих таким образом их естественную среду. И если такие поселения бобров еще далеки от урбанизма, то все же они приближаются и могут быть сравнимы с деревенскими поселениями человека. Нужно сказать еще, что бобры осуществляют поистине грандиозные подвиги гидротехники.
    Упомянем об эволюционном пути других живых существ от элементарных сообществ до коллективных мест обитаний. Это иная линия эволюции. ее представляют социализированные слои насекомых со своей своеобразной «цивилизацией», близкой к городской. Социальные функции улья, строительная деятельность термитов, структура муравейника иногда настолько уподобляются городской организации человеческих сообществ, что такого рода вопрос нуждается в особом исследовании. Разделение труда, дифференциация каст, практика войны, учреждение лицензионного платежа, окультуривание других видов, распределение рабского труда – все это присутствовало миллионы лет в империях, созданных муравьями, прежде чем обнаружило себя в древнем городе. Но замечу – речь не идет о биологической непрерывности. Скорее – это пример параллелизма и конвергенции.

     

    3. Кладбище и святыни

    И все же самые первые поселения человека, даже самые примитивные признаки его присутствия на земле совершенно различны по своему строю от животных. Обнаружив следы от древнего костра, или тщательно оббитые каменные инструменты, мы видим, наконец, то, что в корне отличает человека от животного, что не имеет аналогии в животном мире. Мы видим благоговейное отношение к смерти. Уважение к мертвым возникло вместе с появлением человека, с первым проблеском мысли его о своей смертности. Вместе с этим его терзал страх перед неисповедимым небом, вызвавший первые фантастические образы неведомых божеств на грани дневного света и ночной тьмы. Оказывается, все это в его жизни играло еще большую роль, чем самые необходимые потребности в пище и размножении. Это в его жизни значило больше, чем поиск места для обитания или регулирование половых отношений, вызванное переменами окружающей среды. Именно смерть своих близких была побудительным импульсом для поиска человеком места своего постоянного обитания: пещеры, насыпи из камней, курганы – говорят нам об этом. Безусловно, собирание пиши или охота не располагали к постоянному образу жизни, но могилы предков требовали возвращения к ним, являлись ориентирами блуждающей жизни человека эпохи палеолита. У древних евреев наследственной являлась земля, где были расположены могилы их предков. Город мертвых предшествует городу живых. Каждый некрополь являлся ядром, жизненно необходимым для города. Историческая продолжительность жизни города проистекает в границах, где расположено самое ранее человеческое погребение и последнее кладбище городских жителей пред тем, как город исчезает, или переходит в новую ипостась. Как это не парадоксально, но кладбища, именно они являются признаками нашей человеческой цивилизации, вернее цивилизаций, сменяющих одна другую. Но в этой мысли присутствует также и иронический подтекст. Путешественника, когда он приближался к греческому или римскому городу, приветствовали прежде всего могилы и надгробные плиты. Что  касается Египта, его цивилизация со всей радостью ее органического существования нашла свое полное воплощение в сооружениях надгробных. Даже современный город, благодаря романтическому воображению поэтов ХІХ века создал благородную иллюзию пригородного или сельского кладбища.
    Но есть еще другое место в окружающей человека палеолита среде. Это пещера. Сюда он периодически возвращался. Есть большое количество свидетельств обживания пещер. В известняковых пещерах Дордони во Франции можно проследить последовательную смену культурных слоев жизни первобытного человека, поскольку эрозия камня понизила русло реки, подняв старые каменные платформы и опустив сравнительно новые. Пещера была не только местом для жилья, у нее была более важная функция – ритуальная. Религия, а также искусство зарождались в пещере. Пещеры Ла-Скала и Альтамир не заселялись, они являлись церемониальными центрами, как Ниппур или Абидос у египтян. Уже в 4 столетии до н.э. мы видим образ пещеры, посвященный нимфам, Гермесу, обнаруживаем резную фигурку Пана в Пещере Нимф. Во внутренних помещениях таких специальных ритуальных центров, труднопроходимых, извилистых, опасных, можно увидеть большие естественные камеры, где сохранилась первобытная живопись удивительной красоты. Она реалистически запечатлела некоторых животных. Но древние художники так же изображали стилизованные фигуры людей, иногда такое искусство достигало высочайших вершин. Мастерство подобного рода можно увидеть в храмах и дворцах пятнадцать тысяч лет спустя.

     

    4.Святилище, деревня и цитадель.

    Такой, можно сказать эстетический проект (пещерная живопись) объединил все первобытное человечество, явился одним из первых торжествующих выражений его творческой силы. Образцы такого рода, даже в самой примитивной форме, пережили свою эпоху. На одном палеолитическом рисунке мы видим человека, одетого в кожу оленя с рогами на голове, по видимому, шамана, в то время как гравюры на кости того же периода в пещере на территории Англии изображают человека, лицо которого замаскировано головой лошади. И вот, в 7 столетии н.э., согласно сообщению Кристины Хоул, на празднике январских календ, люди, одетые в кожу оленя с лошадиными мордами на их головах, прыгали и скакали по улицам. Такие пляски запрещал архиепископ Кентерберийский, называя их дьявольскими. Наследственная непрерывность прослеживается в подобной традиции. Таким образом, в ранних пещерах, благодаря сохранившимся образцам пещерной живописи, видны очевидные социальные и религиозные предпосылки жизни людей в городах. Эти первоначальные чувства страха, уважения, гордости и радости найдут свое отображение в искусстве уже иных времен и отзовутся в душах своих многочисленных почитателей. В этих древних палеолитических святилищах, как и в первых насыпях и курганах, мы видим первые проблески гражданской жизни за долго до того, как она приобретет свои зрелые формы. Она весьма отличается от жизни животных, объединяемых в стада во время периода скрещивания, когда инстинкт голода и жажды повелевает им возвращаться к знакомым издревле источникам еды и воды.
    Здесь, в пещерах, в этих первых религиозных центрах, создавались ассоциации людей, занятых не только добыванием пищи. Этот первобытный социум находил удовлетворение своих духовных потребностей в символическом искусстве, где кристаллизовались его представления о лучшей жизни, более значимой и эстетически ценной.
    Природа исторического города вберет в себя такие эстетические предпосылки. Пещеры палеолита и многие другие святыни с их священной энергией издавна привлекали внимание людей. Священные камни, священные рощи, святые колодцы… Мекка, Рим, Иерусалим, Бенарез, Бейши, Киото, Лурд были основаны когда-то на таких святых местах. Не в последнюю очередь именно пещера стала основанием для первой архитектурной концепции, эмоционально возвеличивая человека в его духовной устремленности к небу.
    Батальный зал старого Вестминстерского дворца в пределах горы…Прототипом его является египетская пирамида. Непосредственно искусственная гора преднамеренно подражает египтянам, а также их более далеким предкам. Можно много говорить об этом, и все же, несмотря на их различие, пирамиду, зиккурат, христианский склеп объединяет общность их происхождения, общий прообраз – горная пещера. Он играл колоссальную роль в образовании городов.
    Возникновению сел предшествовали стоянки, вызванные к жизни в эпоху неолита и даже раньше, когда мы обнаруживаем фрагменты культуры эпохи палеолита. В самом раннем свидетельстве уважения древнего человека к смерти, в кромлехах или священных рощах можно увидеть начало будущих гражданских учреждений – храмов, обсерваторий, театров, университетов. Духовный стимул врожденного динамизма является сущностным критерием города, а противоположным ему становится деревни с ее упорным стремлением к консервативным формам устойчивого, связанного с жизнью земли бытия.
    Первые протогорода возникают в местах церемониальных собраний, где сосредотачиваются некие сверхъестественные энергии, эта космическая мощь превосходит по своей потенции движение обычных жизненных циклов. Жизнь человека, племени, рода – недолговечна и хрупка, но структура, которая придает ей смысл, поддерживает ее, будь это палеолитический грот, или маяский церемониальный центр с его высокой пирамидой – запечатлевает во времени и пространстве устойчивый и долговечный образ человеческого существования. Это то, что отличает нас от животных – способность создавать образы, творить вторую природу, используя материал таких естественных структур, как дерево и камень. Постоянно усложняясь, город, в конце концов, стал ассоциативной цепью больших образных значений, создал среду надприродную, чтобы дать жизнь и возможность пропитания множеству живущих в городах людей. Но об этом – далее.

     

    5. Культура и село

    В культуре палеолита мы можем с некоторым допущением увидеть зачатки жизни будущих городов. Охота и собирательство поддерживали жизнь, скажем, десяти людей на пространстве в одну квадратную милю. Случай и удача чередовались в жизни древнего человека. Периоды голода сменялись временами относительного изобилия. Более-менее постоянные источники пропитания для древнего человека прослеживаются в археологических раскопках неолитического времени. Возраст таких источников – 15 тысяч лет. От Индии до Балтийского моря существовала культура людей, которые добывали моллюсков и рыбу, выращивали некоторые овощи. В этих мезолитических деревнях существовало, можно сказать, сельское хозяйство, были приручены домашние животные, такие, как собака, разводились утки и гуси. Существовали сады, где росли финиковые пальмы и маслины, выращивался рис, древние люди мезолита собирали яблоки и виноград. Время для ухода за фруктовыми деревьями требовало постоянства места жительства людей эпохи мезолита. После того, как закончился ледниковый период, древний человек был на какое-то время обеспечен едой, население возрастало, поскольку теплый климат и избыток пищи способствовали раннему сексуальному созреванию подростков. Нам может дать представление о той эпохи жизнь жителей Полинезии в то время, когда человек западной культуры встретился с ней и открыл ее. Десять или двенадцать тысяч лет назад этот процесс окультуривания окружающей человека среды вошел во вторую стадию. Человек научился выращивать бобы, в его хозяйстве появились волы и овцы, стада волов и овец, наконец, он приручил лошадь. Благодаря этому увеличилась мобильность древнего человека. Но революционные преобразования в сельском хозяйстве не коснулись племен кочевников. И самым важным событием того времени становится не только сельскохозяйственная, но и сексуальная революция. Во имя воспроизводства человеческого рода возникает культ женщины, женщина приручает и окультуривает мужчину. По известной гипотезе Хогарда, культура сельского хозяйства генетически восходит к этому преобладанию женского начала над мужским. Обряды, связанные с праздниками урожая, образы половых органах в скульптуре и живописи  - выразительно говорят об этом. Но к счастью для развития человечества, роль женщины в отношениях двух полов никогда не приобретала преувеличено гигантских форм, как в сообществах термитов. Видимо, сельскохозяйственная революция подготовила революцию сексуальную. Меняется вектор развития. Уже не активность мужчины-охотника, безжалостного убийцы, искушенного в технических способах добывания пищи востребован в первую очередь обществом. Пассивность женщины, с ее жизненным циклом, приспособленным к целям воспитания потомства, любви ко всему живому – становится во главу угла развития человечества.
    Процесс окультуривания включал в себя такие предпосылки, как постоянство и непрерывность проживания людских сообществ в местах, которые они заселяли. В данном случае женщина с ее стремлением к стабильности во имя продолжения рода играла доминирующую роль. Ее близость к природе обусловила и ведущее место ее в новой экономике. Именно женщина владела тайной взращивания зерновых культур, знала, что перекрестное опыление способствует большому урожаю плодово-ягодных культур. Первые глиняные горшки – дело ее рук. Ткацкий станок – тоже. Видимо, первые стабильные поселения людей в форме деревень так же инициированы женщиной, поскольку для воспитания детей она нуждалась  в постоянном месте жительства. Устойчивая деревенская жизнь обладала своими преимуществами. Там накапливались излишки сельскохозяйственной продукции и трудовых ресурсов, что явились необходимым условием для создания более крупных ассоциаций людей, научившихся жить в городах. Неолитическая культура обладала сознательностью и высокой моральной дисциплиной, предполагающей сложное социальное сотрудничество, без которых не появились бы города на земле. Безопасность, бережливость, обеспечение питанием – этим занимается женщина. И даже многие предметы обладают, можно сказать, женскими функциями, несут на себе следы ее рук. Печь в деревенском доме, коровник, мусорное ведро, цистерна, яма для хранения зерна – все они, в конечном счете, становятся предметом быта в ранних протогородах. Стена, ров, атриум, монастырь пришли к нам от туда – из прадеревенской тьмы нашего существования. Дом, деревня, потом город обязаны своим происхождением женщине. Пусть это не покажется читателю дикой психоаналитической догадкой. Нашу мысль могут подтвердить древние египтяне. Египетские иероглифы, обозначающие город символизируют материнскую защиту. У древних греков могилы были круглыми, как первоначальный шар, подобный грудям Афродиты, и описанный в греческом мифе. Деревня сформировала новый вид саморегуляции деятельности человека. Появились семьи, семейственные кланы, соседи, появились птицы и животные во дворах. В конце концов, сельская почва наследовалась многими поколениями, которые являлись ее компостом.
    Пища и продолжение рода. Хлеб насущный и продолжение жизни – вот, что такое деревня. Уже даже в исторические времена фаллос и вагина выглядят угрожающими символами в деревенском ритуале. Они приобретают монументальные формы в городах, маскируясь в виде обелисков, башен, колон или совсем без маски высятся огромным членом в Тилосе. В примитивной форме много городских структур и символов присутствовало и в деревне. Даже стена, возможно, существовала в виде частокола и насыпи, как защита против мародерствующих животных. И все же, много ранних деревень, согласно Гордону Чайлду, были открытыми. Видимо, дальнейшие требования защиты и вызвали потребность в сооружении стены, чтобы держать мародеров в страхе. Итак, без деревенского компонента городское сообщество испытало бы большой недостаток в существенной основе постоянства и социальной непрерывности. Это новая симбиотическая ассоциация человека, животных и растений была благоприятна для более позднего развития городов. Таким образом, саморегуляция сельской жизни способствовала ее самоподдержке. Например, в Китае отходы органической жизни человека и экскременты животных полностью шли на обработку земли, так что растущие города обогащали близлежащие земли. Если бы мы усвоили такого рода опыт, мы бы, возможно решали несколько по иному наши современные экологические задачи.
    Деревенская жизнь – это место рождения, это кровь и почва. Каждый человек в селе выполняет свои определенные функции, соответствующие каждой фазе его жизни от рождения до смерти в союзе с естественными силами природы, которую он уважает и которой подчиняется. Стабильность в деревне с ее женским, материнским началом, охраняющим и сохраняющим человека, была унаследована городом, но утрачивалась и распылялась в городах из-за чрезвычайного расширения их. И все же она присутствует в городских жителях, в нас. Она служит залогом хоть какой-то нашей связи с землей, хотя бы отчасти идентифицирует нашу человеческую сущность. Без нее наши дети и внуки лишатся морали, общество людей будет дегуманизировано и в современных людях окончательно умрет дух их великого предка – человека неолита. Нужно нам не забывать, что этика человеческих взаимоотношений развивалась в деревне, в сельских нравах и обычаях.
    Когда умирает деревня в нас, мы утрачиваем древнее чувство общинного порядка и тем самым приближаем вселенский распад наших чудовищно разрастающихся городов. Только теперь, когда во всем мире умирают села, мы можем понять, как велик наш долг перед деревней, сколь многим мы обязаны ей и как необходимы ее жизненная энергия и дух нашим городам.

     

    6. Керамика, гидравлика и гидротехника.

    В неолите появились новые технологии и возникло некое равновесие мужского и женского начала в человеке. Собственно, такие орудия мужского предназначения, как копье, лук, молоток, топор, нож дополнялись изделиями, обладающими мягкими женскими формами, тщательно отполированными, в отличие от форм с жестко оббитыми краями.
    Человек эпохи палеолита – охотник, кочевник, убийца создавал орудия, с которыми умножалась его грубая мускульная сила, при помощи которых, он мог максимально использовать свою могучую агрессивность для того, чтобы рубить, рыть, раскалывать, рассекать. Палеолитический человек внес ничтожный вклад в развитие техники именно из-за преобладания мужского начала над женским в ту, такую далекую от нас эпоху. Образно говоря, даже свой член он ценил и уважал, когда тот поднимался, становясь твердым, готовым к бою и презирал за мягкость, бесполезную с его точки зрения. Но женщина пришла в этот мир не для растраты, а для сохранения жизни. Ее руки и ноги созданы Богом не для убийства, а для объятий и для заботы о потомстве. Ее влагалище, грудь, матка предназначены для сокрытия и сохранения, что привносит глубоко индивидуальную окраску во все ее действия. Женское начало наиболее полно и проявилось в этой величайшей способности женщины к сохранению и приумножению жизни. Сохранить, сохранить жизнь, обеспечить ее всем необходимым – вот задача женщины. Об этом говорит глиняная посуда той эпохи: формы ваз, фляг, чанов, цистерн, сараев, зернохранилищ, зданий. Даже оросительные каналы, даже появление деревень… Уникальность этого начала очень часто игнорировалась современными учеными, которые слишком механически мыслили, оперируя категориями технического прогресса.
    Первый, самый примитивный дом обнаружен в Месопотамии и согласно Роберту Брейдвуду, является отверстием в почве, высушенным на солнце, что придает кирпичную твердость этому сооружению. И что еще более замечательно, этот первый дом, кажется, предшествует любой форме земляной глиняной посуды. Как только сельское хозяйство стало приносить излишки еды, посуда всех видов стала необходимым элементом быта древнего человека. Без нее неолитический сельский житель не мог бы хранить пиво, вино, зерно, не мог бы уберечь свои запасы от грызунов или насекомых. Без постоянства жилого дома, что предоставлял возможность воспитывать малых детей и не оставлять без внимания дряхлых стариков, люди не смогли бы выжить, сохранить свой род, объединиться в сообщества. Мы еще пользуемся многими материалами и формами, пришедшими к нам из неолита.
    Современный город во всем блеске стали и стекла все еще является по существу земной структурой Каменного века. Раннее использование обожженной глины для письменных учетов дало возможность человеческой мысли сохранить преемственность и постоянство – этого не смог обеспечить никакой другой материал. Вавилонская клинопись свидетельствует об этом. Хотя древние города разрушались и погибали, глиняные таблички хозяйственных учетов, несгораемые и водонепроницаемые все же дошли до нас.
    Очень многими своими приобретениями город обязан деревне, такими как зернохранилище, банк, арсенал, библиотека, склад, а также оросительный канал, акведук, коллектор. Все эти предметы обладают функциями сохранения, без этого диапазона приобретений древний город не состоялся бы в той форме, какая нам известна – колоссальным вместилищем информации, актуальной для миллионов людей.
    Карл Виттфогель прав в своих рассуждениях о том, что основной функцией вождей ранне тоталитарных государств был контроль над действием оросительных каналов. Эти государства достигли своего расцвета в каменно-медном веке. Но есть свидетельства, что в районе Нила и Евфрата ранние села существовали задолго до возникновения самых первых государств. Фактически, окультуривание растений, животных, окультуривание мужчины женщиной и окультуривание природного ландшафта происходило одновременно. Короче говоря, обживание земли было неотъемлемой частью формирования города и предшествовало ему. Вот эту естественную связь с землей и разрушает современный человек, искусственно подменяет живое мертвым, опасно балансируя на грани своего самоуничтожения как вида. Сотни тысячи деревень в местах с благоприятным климатом от Индии до Египта создали свои системы жизнеобеспечения, связанные с системой орошения земли. В пустынях или полупустынях, в долинах  Иордании существовали небольшие оазисы, где жители накапливали воду в больших цистернах. Без таких действий, наверное, никогда не возник бы город, и мы должны сохранить, а не разбазарить наше неолитические наследство.

     

    7. Вклад деревни.

    Теперь давайте взглянем на картину деревенской жизни где-нибудь в Месопотамии, в долине Нила, между, скажем 9 тысячами и 4 тысячами лет до н.э… Куча грязных хижин, выстроенных из тростника, выглядят едва ли лучше, чем жилище бобра. Вокруг этих деревень видны небольшие, похожие на заплаты, огороды. Правда, виднеются и поля, обрабатываемые мотыгой, опять же небольшие, прямоугольной формы. Местные жители устанавливают силки для ловли птиц в ближних болотах и реках, где аборигены ловят рыбу, особенно активно питаясь ею в годы неурожая. Но даже в этой, самой примитивной деревне, можно увидеть цистерны для сбора дождевой воды. Кроме того, здесь есть зернохранилище – общая собственность всех жителей деревни.
    О структуре и образе жизни неолитических деревень нам говорят их грубые останки в польских болотах, на берегах швейцарских озер, в дельтах великих египетских рек. О деревне эпохи неолита нам дают представления песни и рассказы, созданные высококультурными жителями Шумера, Египта и архаической Греции в период их урбанистического существования. Возможно, источники ранней деревенской культуры можно заметить в обычаях и суевериях, что сохранились в некоторых селах до наших дней. Итак, деревня включала в себя небольшие группы семей от полдюжины до шестидесяти человек. Каждая семья обладала своим очагом, имела своего собственного домашнего бога, свою святыню, свой обряд похорон в пределах дома или в некотором общем месте погребения. Говорили все жители на одном языке, собирались в кружок в тени одного и того же священного дерева или камня, шагали по тем же тропам, что и их рогатый скот. Такой образ жизни не предполагал особого разделения труда, или каких-то особых профессионально-технических навыков. Каждый деревенский житель в лице соседа видел свой собственный образ.
    Время не позволяет нам с достаточной достоверностью восстановить деревенский пейзаж тех далеких времен: только черепки глиняных сосудов свидетельствуют о длительности и постоянстве жизни в деревне. Социальная структура этой жизни, по-видимому оставалась жесткой, основанной на строгих предписаниях, семейных сагах, героических примерах, моральных запретах. Они передавались от поколения к поколению, почти не меняясь по существу. Однако, сельская жизнь неолитического человека со временем окостеневает в своем консерватизме, становится малоподвижной. Все открытия и эксперименты почти исчерпаны. Несомненно, трудно определить, когда же именно заканчивается эпоха неолита, но очевидно, что вступая в пору своего упадка, она теряет внутренний импульс к своему дальнейшему развитию. «Следуй по проторенному пути и не ищи ничего нового» - вот девиз последних столетий существования неолита.
    До того, как человеком были хорошо освоены водные пути, каждая деревня была «миром в себе», замкнутым, эгоцентричным, самовлюбленным. Лао-дзы так писал об идеалах сельских жителей его времени: «Они восхищаются своей едой, они гордятся своей одеждой, они довольны своим домом, они радуются своим обычаям. И они хотели бы прожить рядом с соседней деревней, слыша пение соседских петухов, но все же состариться и умереть, прежде чем пойти в гости к соседям.»
    Такой образ жизни мог бы репродуцировать себя до бесконечности и человек такого типа развивал бы не свой интеллект, а скорее всего, ублажал бы свой желудок и половой орган пока хватало пищи и женщин. И все же следует несколько уточнить наше предположение. Не слишком ли мы преувеличиваем статические свойства неолитической деревни? В течении тысячелетий накапливались в ней силы динамического роста. В своем внешнем виде неолитическая деревня уже начала приобретать черты небольших городов, таких как Лагаш в Месопотамии.
    Археологические предметы большой деревни и небольшого города - почти неразличимы. При том эмбриональная структура города уже существовала в деревни. Дом, святилище, агора, рынок - все это по началу формировалось в деревне, чтобы приобрести потом значительно более сложные формы и структурироваться в городах. Именно деревня дала жизнь началам этическим, правительственным законам и правосудию, которое представлял деревенский Совет старейшин. Совет старейшин стоял на страже традиционного образа жизни, был моральным авторитетом для всего деревенского сообщества. Этот рудиментарный правительственный орган характерен для многих деревенских общин во все периоды, вплоть до нашего времени. Он присутствует во многих религиозных мифах, он функционирует в Месопотамском городе-государстве 2 тысячи лет спустя. Вавилонский совет богов имеет в нем своего прототипа. Такие Сельские советы утверждали определенные правила человеческого общежития, служили целям согласования и доверия людей друг другу. Они могли вносить изменения и дополнения к решениям, принятым в незапамятные времена, их влияние весьма ощутимо и в современных деревенских общинах Азии, Африки, Латинской Америки. Совет Старейшин персонифицировал накопившуюся тысячелетнею мудрость деревенских общин, являлся живим олицетворением ее.
    Древние греки считали, что их общественная система с ее уважением к традициям демократических установок в отличие от тирании тоталитарных государств Востока – уникальное произведение их культуры. Но фактически, древнегреческая демократия продолжала традиции тех первых демократических образований, что характерны для деревенской общинной жизни древней Месопотамии. Совет Старейшин – первое учреждение, осуществляющее контроль над доминирующим меньшинством. Он отстаивает интересы рода, он может ввести иноземные новшества, или отменить их. Что касается религии, то она оставалась в пределах человеческого измерения. В каждом селе имелись свои местные святыни и культы. Религиозное чувство выражалось в почитании предков в форме тех или иных тотемов. Каждый дом в деревне имел своих собственных богов, освящающих своим присутствием каждое домашнее хозяйство. Глава семьи, глава дома, исполнял священнические функции жертвы и предстоятеля перед волей божества, как это и сейчас принято в ортодоксальных еврейских семьях во время Пасхи.
    Жестко регламентированная жизнь в неолитической деревне не предполагала никаких новаций или сводила их необходимость к минимуму.
    Как только основные институты жизни неолитической эпохи были сформированы и заработали в полную силу, они, казалось, стабильно, могли бы существовать тысячу лет. Возможно, громадной революционной переменой в жизни древних людей стало появление железных орудий труда, сменивших каменные. А перед этим стабильное существование неолитической деревни весьма длительный период вовсе и не нуждалось в разделении труда, которое всегда способствует появлению урбанизации. Разумеется, скрытые элементы будущей городской жизни присутствовали в некоторых деревенских учреждениях. Только, можно сказать, что в то время город был не развивающимся эмбрионом в лоне деревни, а неоплодотворенным яйцом, нуждающимся в наборе дополнительных хромосом особы мужского пола для дифференцированного и сложного развития новых культурных навыков и форм.

     

    8. Новая роль охотника.

    Интерпретируя последовательную смену культурных эпох, мы, временами, впадаем в крайность слишком завышенной самооценки точности наших суждений об их стратификации. Неизменными остаются только данные археологии, в то время, как наше представление о духовной культуре древних людей подвержены детерминизму. По нашим понятиям город, его физическое присутствие в истории связано с поздним периодом существования неолитической культуры. Однако более точным и последовательным является утверждение о том, что город был уже в палеолите, опять же где-то в конце палеолитической эпохи и включал в себя компоненты, формирующиеся в неолите, когда появился плуг, развитое земледелие, ирригационные системы. Когда появилась целая сеть учреждений и средств управления, которые мы можем охарактеризовать, как наличие «цивилизации» в древнем мире.
    В то время мужское начало, обузданное и окультуренное, внезапно обретает удвоенную энергию и динамизм. Теперь именно мужчина желает властвовать над природой, управлять ею. Охотнику палеолита, который никуда не делся, а только притаился на время, скованный рутиной сельской жизни, предоставляется возможность в полной мере реализовать свою агрессивную энергию. Где-то в Палестине археологами найдены остатки временной крепости или лагеря древнего охотника на крупных животных. Такие охотники, видимо, защищали от хищников сельских жителей, пассивных и робких, убаюканных столетиями безопасной жизни на своей земле. Об этом свидетельствуют уже некоторые письменные источники той поры. Гильгамеш – героический охотник, защитник, строитель крепостной стены вокруг Урука. Древний вавилонский источник сообщает еще об одном охотнике, друге Гильгамеша Энкиду: «Энкиду взял оружие, чтобы преследовать львов и поэтому пастухи могли отдохнуть ночью. Он поймал волков, он захватил львов. Энкиду страж покоя своих соплеменников, смелый человек, уникальный герой».
    Это не рабская похвала своему завоевателю, но, можно сказать, благодарность граждан своему защитнику, героические подвиги Энкиду необходимы им.
    В 7 столетии до н.э. стела, установленная Ашурбанипалом свидетельствует о возрастающей свирепости львов и тигров после того, как долгие периоды обильных дождей превратили землю в непроходимые джунгли. Ашурбанипал хвастливо сообщает о своей свирепой силе, что помогла ему истребить диких животных в их логовищах.
    Разумеется, деревни, защищаемые древними охотниками, имели возможность благополучно существовать, в отличие от тех поселений, где такой защиты не было и чьи жители постоянно подвергались угрозе быть растоптанными стадами диких животных. Но благородные защитники, в конце концов, стали требовать мзду за свое благородство. Из сторожевых псов они стали превращаться в волков. Не консервативная, устоявшиеся викторианская система, а Соединенные Штаты наших дней, могут подтвердить такую догадку. Наглый подкуп судей, вербовка полицейских для деятельности в мафиозных кланах – все это роднит американских мафиози с деятельностью самых ранних охотников – бандитов и главарей.
    Напуганные сельские жители подчинялись своим защитникам, чьи зубастые пасти иногда оказывались для них страшнее, чем клыки диких животных. Эта древняя роль охотника как защитника племени постепенно стала приобретать черты политической деятельности. Она подпитывалась и определенной религиозной энергией, появлялись ритуалы и обычаи поклонения этим властным и жестоким людям. Энри Франкфор указывал, что «охотник появляется в платье и с отличительной прической, которая характеризует лидера, возможно, царя». Необычайная концентрация политической, технической и религиозной энергии преобразовывает в это время неотесанного и грубого вождя племени в царя, который внушает страх своим поданным.
    Есть одна древняя поэма, созданная в Месопотамии. Суть ее сюжета – конфликт между оседлым крестьянином-земледельцем и кочевником-пастухом. Земледелец пассивен и во всем уступает пастуху. Не в этих ли образах скрыт генезис библейских героев – Каина и Авеля? Пастух, правда, является, скорее всего, духовным братом охотника, играет роль защитника, а не хищника, главаря банды. Одни из первых царей в Месопотамском мифе – Лагабанда и Дамази – божественного происхождения пастухи. В более поздний библейский период пастухом в отрочестве был Израильский царь Давид. И значительно позже, царь Хаммурапи – величайший законодатель и воин называл себя пастухом, своих многочисленных народов.
    Такое призвание требует не только лидера, взявшего на себя ответственность за судьбу вверенного его стада, но и послушного большинства, согласного подчинятся своему главарю. Такие именно главари создавали социальные структуры, где слабые и не способные к активным действиям члены сообщества могли бы найти защиту от произвола сильных. Конечно, принуждение и убеждение, агрессия и защита, война и закон, энергия и любовь присутствовали в жизни самых ранних протогородских сообществ и общин. Потом эти общины, сливаясь, перенимают форму первых протогосударственных образований. И первые властители становятся первыми крупными землевладельцами. Упорядочивание сбора дани в свою очередь порождает такие новшества, как десятина, сбор налогов, в отдельных случаях – даже ритуалы людских жертвоприношений и смертной казни.
    Надо сказать, неолитические села были слишком удалены друг от друга, они не обладали избыточными трудовыми ресурсами, поэтому не были способны к ведению войны, были, по большей части, миролюбивы. Агрессивный примитивный человек, ведущий войну всех против всех, которого выдумал Поллок, даже менее реален, чем «благородный дикарь» Руссо. Похоже на то, что так же как у птиц, территориальные конфликты в неолите решались миром, а нарушения границ стали случаться попозже. Ранние замки и крепости в неолите говорят не о длительных войнах, а о доминировании и патронаже над теми или иными территориями, когда большие группы людей управлялись несколькими вождями. Конкуренция, конфликт, насилие и прямое убийство в той или иной степени наличествовали в этих группах, но сильно преувеличены современными учеными. Эта их ошибка связана с масштабом. Они налагают на эту эпоху свои представления о жизни, более «высоких» цивилизаций. Мне кажется убедительным суждение по этому поводу Бронеслава Малиновского «Если мы настаиваем, что война – эта борьба между двумя независимыми и политически организованными группами – на примитивном уровне она не существует».
    Коллективная военная агрессия не является каким-то необычным новшеством цивилизации. Для сравнения – такой пример. Все люди, как известно, любопытны и, поэтому, склонны к наблюдениям и исследованиям, но разве из этого следует, что такой факт ведет к созданию научно-исследовательских институтов? И разве задиристость отдельных особей привела к появлению института войны? Есть какая-то боле сложная связь между врожденным чувством агрессии и развязыванием военных действий крупными человеческими соединениями.
    Об этом нам могут дать понятие колонии термитов, а не стада обезьян. Удивительно, но даже портрет первобытного воина на стене пещеры странно напоминает нам лицо капиталиста 19 века.

    9. Союз двух эпох

    Какие события происходили в истории пред тем, как в ней появились города – область наших догадок. Скорее всего неолитические поселенцы вобрали в свои объединения и группы тех представителей палеолита, чьи агрессия и непостоянство ускорили действия исторических процессов. Как это часто происходит в истории, отвергнутый компонент более ранней культуры охотников стал внезапно новым доминантным признаком в жизни сельскохозяйственных общин позднего неолита. Длительный период сохранялось некое взаимодействие двух культур, пока в его конце активное, агрессивное мужское начало истории не стало преобладать над пассивным, самосохранительным, женским.
    Теперь даже сам акт порождения всего живого как бы изымается из сферы женской и присваивается мужчиной, по крайней мере, в его воображении. На одной из ранних египетских фресок в Аттуме создание вселенной проистекает из мужского члена при помощи онанизма. Гордая особь мужского пола яростно мастурбирует, как бы говоря при этом, что в новом жизненном порядке женщина – второстепенное лицо. Это только в ранних неолитических сообществах даже еще до появления зерновых культур, женщина была высшей творческой божественной силой вселенной и энергия полового акта с ней была священной.
    Итак, доминирующей в истории становится власть мужчины. И вместе с тем сама история выходит из-под власти человеческого контроля и регулирования ее потока. Сельскохозяйственная революция в неолите, инициированная женщиной использовала физическую энергию солнца для окультуривания зерна. Но теперь происходят фундаментальные перемены в тех технологических приемах открытий, что привели человечество, в конце концов, к атомной бомбе. И если неолитическая женщина могла бы гордиться своим вкладом в историю, то женщина Атомного века пребывает в страхе за судьбу своего потомства.
    Возможно, мои догадки о доминирующей роли женщины в эпоху неолита вызовут у кое-кого сомнения, но их могут подтвердить некоторые религиозные мифы, в этих мифах женщины иногда приобретают и мужские черты властвования, способности к насилию и убийству. Достаточно упомянуть ужасный образ индусской богине Калли. Или древнее Месопотамское божество Тиамат, первобытную мать Вод, столь же враждебную к своим непослушным сыновьям, как классический фрейдистский патриарх. Или культ Великой Матери Кибеллы, жестокой и кровавой богини Малой Азии, устраивающей кровавые оргии, когда в иступленных диких плясках мужчины с каким-то садистическим удовольствием кастрировали себя в ее честь.
    Не зря Самсон лишился своей силы из-за Далиллы. Гильгамеш избегал агрессивных домогательств Инанны, но Енкиду вступил в половое сношение с проституткой из Урука после чего дикие степные животные стали недоступны ему, в страхе разбегались от него.
    И все же подвиги охотника-героя, исполненные смелости и мускульной силы, заметно изменяют мир. Этот герой перемещает огромные валуны, он поворачивает течение рек, он презирает опасность и смерть. Он привносит в мир те перемены, без которых невозможно возникновение городов. И, на мой взгляд, город явился следствием союза культур неолита и палеолита в его ранней архаической стадии. И в этих первых протогородах мужчина занял ведущее место, подчинил и подавил женщину. Мотыга, орудие женщины, сменилось более эффективным плугом, способным вторгаться в почву, как мужской член входит в женское лоно. Даже женские божества уступили место мужским, таким, как Озирис и Вакх, вытеснив женщину даже из сферы сельского хозяйства, где ее первенство было таким неоспоримым в неолите.
    Сила женщины таится в ее хитрости, изменчивости, конформизме, в тайне менструальных кровотечений, в тайне порождения жизни и в искусстве сохранения ее. Сила мужчины сосредоточена в подвигах агрессии, в безоглядной способности к решительным действиям, к войне, к безжалостному убийству. Еще в презрении к своей и чужой смерти, в безудержном стремлении  властвовать над другими, подчинять их себе, подавлять их сопротивление.
    В результате союзов двух этих культур два начала мира – женское и мужское скрещивались и сочетались на восходящей ветви исторического развития человечества. Обработка земли мотыгой – деревенское занятие, способное обеспечить пропитанием, отдельные села. Обработка земли плугом способствует поддержке жизни уже целого региона или протогорода. Город задает масштаб крупным ирригационным работам большого количества людей, обеспечиваемых транспортировкой для добычи сырья и доставкой его к месту назначения. Город грубо изменяет окружающий пейзаж, город в корне меняет суть человеческих взаимоотношений в пределах общины, которая сама претерпевает колоссальные перемены. Мысль мужская тяготеет по своей природе к абстракции, в ней преобладают прямые линии геометрического плана – об этом говорят такие символы в архитектуре, как обелиск или фаллическая башня, наконец, начала математики и астрономии сами по себе абстрактные и умозрительные, обретают самостоятельную жизнь, вне зависимости от порождающего их мифа. Рутина сельской жизни взрывается, город сокрушает все привычные формы и связи привычной жизни. Только часть деревенской культуры, способной к развитию, оказывается вовлеченной в развитие города и используется им. Но и села не исчезают, они распространяются по всей земле и пытаются сохранить древние деревенские нравы и обычаи в течении многих тысяч лет, хотя дух урбанизации постоянно грозится уничтожить их, особенно в нашу эпоху, когда деревня уже, кажется, стоит на краю своей окончательной гибели.
    И формы городской крепости сохраняются. Адмиралтейство в Лондоне, Кремлль, Пентагон – вот примеры городских крепостей, а новые подземные центры продолжают традицию их строительства и приобретают при этом еще и функции управления. Остаются в силе и отстаивают свое право на существование и святилища. Некоторые из самых известных святилищ никогда не становились большими городами, хотя городские центры часто становились производными от них.
    Строго говоря, Лондон и Багдад вторичны по отношению к Кентербери и Мекке, в то время как специальные объекты паломничества – Сантьяго де Компостелло и Лурд не имели никаких городских функций, кроме ритуальных. Каждый новый компонент города сначала появлялся вне его границ, прежде чем город принимал его.

    Глава вторая.

     

    1. Кристаллизация города

    Равновесие между потребительскими возможностями и производством материальных благ оказалось недостаточным фактором для превращения деревни в город. Такая метаморфоза состоялась благодаря внешней провокации, историческому вызову, который заставил сельскую общину заняться решением не только проблем, связанных с выживанием, воспроизводством, добычей пищи. Возникла метоисторическая цель, превосходящая цели сохранения потомства и репродуктивные функции человеческого рода. Надо сказать, что большая часть человеческой популяции в древнем мире никогда не отвечала этим вызовам, до существующего периода урбанизации в городах обитала только малая часть человечества.
    Город возникает на стадии становления палео-неолитического сообщества. Он вызывает полное изменение в существующей конфигурации, меняет самую сущность существующих отношений между вещами. На предшествующих стадиях невозможно было распознать, как из относительно устойчивого и неорганизованного «мертвого вещества» стали проступать новые формы развития города. В новой плоскости старые компоненты деревни соединялись в новые городские единицы и реконструировались в более сложных и непостоянных образах, чем существующие до этого преобразования.
    Изменился и человеческий состав, он стал более сложным: охотник, крестьянин, пастух пришли жить в города и внесли свой вклад в их существование. Шахтер, дровосек, рыбак, каждый принес собой инструменты, навыки и образ жизни, которые формировались в иных условиях. Профессии инженера и моряка появились в результате обобщенного образа примитивного человека из деревни. Усложнение человеческих отношений в городах привели к появлению профессии солдата, банкира, купца, жреца. Разнообразие такого рода профессий повлияло на создание более сложных взаимосвязей, характерных для цивилизации городов. Это привело к ускоренному развитию человеческих способностей и талантов. Город произвел мобилизацию трудовых ресурсов. Появились команды по транспортировке грузов и товаров на дальние расстояния, стали развиваться сложные коммуникации, вспышка изобретательности повлияла на развитие крупномасштабного гражданского строительства и, в свою очередь, это вызвало огромное повышение сельскохозяйственной производительности. Это преобразование деревни в город сопровождалось, возможно, колоссальными переменами коллективного подсознания. Божества домашнего очага исчезали, они заменялись отдаленными небесными божествами или земными богами, идентифицированными с солнцем, луной, водами жизни, грозой, пустыней. Царек местного племени превращался в царя. Одновременно становясь главным жрецом, святыней. Деревенские жители теперь находились на достаточно далеких расстояниях друг от друга; уже не близкие родственники, они приравнивались к предметам, их жизни контролировались и направлялись военными и государственными чиновниками, управителями, визирями мытарями, солдатами, ответственными за контроль над ними перед царем.
    Теперь божественный промысел держал в повиновении сельских жителей. Теперь деревенский земледелец уже не мог обеспечивать свою семью или всю деревню едой: он должен был теперь тяжело и самоотверженно работать, чтобы поддержать жизнь царского бюрократического аппарата.
    Жадность новых властелинов жизни была беспредельной. Строительство каналов и оросительных систем нуждалась в энергии больших трудовых масс, и новая властная элита подсчитывала каждый кусок хлеба, каждый стакан пива, который потребляли рабочие великой трудовой армии древности. Безжалостная эксплуатация вызывала волнения и восстания в рабочей среде. Опять же из мифологического источника нам известно, что молодые люди Урука возмутились решениями управленческого Совета и поддержали Гильгамеша в его стремлении взять силой город Киш.
    В это время разрушается архаическая деревенская культура. Городская цивилизация уничтожает семейно-родственные кланы. Возвышаются новые люди, их творческий потенциал иногда находит выход и реализует себя, но часто подавляется репрессивным бюрократическим аппаратом городской власти. Исторический город – это система регуляции и подавления человеческой энергии во имя максимального использования человеческого материала. Город хранит и обменивает продукты цивилизации, максимально используя свое пространство для строительства культовых зданий. Однако – это система, способная расширять свои возможности, способная к поиску новых мест, вызванных к жизни новыми формами развития человеческого сообщества и его совокупного социального наследия. Письменный учет, библиотека, архив, школа, университет – одни из самых ранних проявлений городской жизни, свидетельства самоутверждения города в истории.
    Преобразования, которое я теперь стремлюсь описать, можно назвать Городской революцией, переворотом всех привычных понятий, когда движение прогресса уничтожает изношенность старых форм жизни со всеми их учреждениями и институтами. Мы можем судить об этом , поскольку являемся свидетелями промышленной революции в нашем ХХ веке с ее акцентом на экономических переменах. Но фактические события прошлого, возможно так же далеки от наших представлений, как могут быть приблизительны наши суждения о будущем. Ведь город не только таранил и уничтожал ранние формы деревенской жизни, но и увеличивал их эффективность, расширял их возможности.
    Даже появление профессий, не связанных с сельским хозяйством увеличивало потребности в пище и требовало увеличение количества деревень и культивации новых земель. Сельское хозяйство Шумера, например, постоянно приумножалось теми, кто жил в пределах новых городов.
    Город стал не только средством выражения священной вековой энергии, он преобразовал все измерения жизни, он изменил человека. Человек стал глубже понимать космическую мистерию, где небо приблизилось к земле, где город стал символом всех возможных достижений человеческой деятельности. Утопия, как стремление к идеальному проекту, стала частью существования города и сопровождала все фазы его становления и развития. Такого динамизма была лишена деревенская жизнь. И нужно отдать должное первым жестоким правителям – создателям городской цивилизации. Их методы, несмотря на жестокость, оказались действенными и эффективными. Таких горизонтов не знала деревенская культура, какие раскрыли перед человеком эти первые городские вожди, наследники генетического фонда древних охотников палеолита. Ведь именно активность охотника, его исследовательская прыть, его готовность к риску и лишениям, его способность убивать и быть убитым – дали ему возможность стать несомненным лидером и господином. Эти качества его характера формировали аристократов и царей. Крупномасштабная жизнь городских общин потребовала для решения своих задач выдвинуть из своей среды вот таких индивидуалистов и смельчаков.
    В деревенских сообществах, где накопившаяся народная мудрость держалась на использовании исключительно прошлого опыта, появление людей такого типа было бы невозможным.
    Охотник-герой подавал примеры сверхчеловеческой силы в решении самых трудных задач выживания в самых трудных условиях и тем самым давал возможность реализовать себя самым обычным людям. Эти люди, если не погибали под плетью надзирателя, также героически преодолевали пределы своих возможностей, работали на пределе своих сил. Энергия человека, энергия его эго способствовали созданию городов, повышали значимость городской цивилизации для всего человечества.
    Мы не можем теперь определить временные рамки этого взрыва, этой яркой вспышки человеческой активности. Но что касается эволюционных преобразований, то Тейяр де Шарден замечает, что их формы почти неразличимы и трудно фиксируемы. И только более поздняя кристаллизация явления говорит о природе его раннего развития.
    Нам нужно, прежде всего, понять природу религиозной революции, предшествовавшей необычайному накалу политической, экономической и культурной жизни, вспыхнувшей в городах. Возможно, такая революция произошла в Египте или Месопотамии, когда закончился долгий период человеческих жертвоприношений. В пределах жизни нескольких поколений в это время совершаются технические открытия, возможные только при появлении больших городов. Это промежуток времени приблизительно равный семи столетиям уже нашей эры от изобретения механических часов до открытия закона распада атомного ядра. Плуг, гончарный круг, парусная шлюпка, ткацкий станок, медная металлургия, календарь, письменность появились около 3 тыс. лет до н.э. плюс-минус несколько столетий. Самые древние следы существования городов, за исключением Иерихона датируются этим периодом. Это исключительное расширение сферы воздействия человеческой энергии на природу сравнимо, пожалуй, по своим масштабом с нашей эпохой. В обстоятельствах такого подъема мужская особь ведет себя подобно богам, хотя подсознательно чувствует свою человеческую ограниченность и немощь, свою невротическую и преступную природу, проецируя ее на предмет своего божества.
    Есть, однако, и глубокое различие между эпохой самых первых городов и нашим временем. Наш технический прогресс уже не управляем, а в своем гуманистическом развитии мы отстаем на значительно большее расстояние, чем продвигаемся вперед. Мы живем фактически во взрывающейся Вселенной, порожденной нашими механическими представлениями о ее жизни. Химеры нашего рационализма чудовищны, Мы утрачиваем цель нашего существования. Наши города невероятно уродуют и искажают окружающий человека пейзаж. Короче говоря, наша цивилизация теряет контроль над управлением производимых ею продуктов, становится хаотичной и непредсказуемой. Тоталитарные державы с их плановой экономикой пытаются весьма неуклюже контролировать рост производства, а наш капиталистический мир принцип потребительства возвел до абсолюта.

     

    2. Первое городское расширение.

    Первые крепости были не только местом защиты сельских жителей, опасающихся набегов кочевников. Город, окруженный крепостью, возвысился над деревней, стал символическим центром для жизни не только людей, но и космических божеств. Правда первоначальные системы учета производства продуктов питания и контроля над ними, вообще вся система управления имела свои врожденные ограничения и недостатки.
    Производство нуждается в определенных стимулах для своего развития. Если не существует системы поощрения труда, сам труд обессмысливается. Все тоталитарные системы от императорского Рима до советской Росси перед своей гибелью начинают это понимать. Чтобы достичь желаемых результатов в росте производства без неуместных затрат на содержание полицейского аппарата, руководство должно усовершенствовать систему благодеяний и льгот, достаточную для пробуждения доверия к аппарату управления и стимулирующую труд многих людей.
    В осуществлении такой цели религия играла весьма существенную роль. Без помощи священнической касты вождь не смог бы обладать почти космической властью над жизнью своих поданных и рабов.  Символический смысл, который придает жизни человека религия, значит больше, чем экономические или военные функции его предназначения. Без покровительства Бога не состоится ни одна битва, без его защиты нельзя обороняться и наступать, я поддерживаю теорию Мирча Эллиаде об этом. Эпоха особенно тесного союза между царской властью и властью священника или жреца наступает после 3000 года до н.э. и совпадает с эпохой окончательного разделения труда и дифференциацией различных человеческих профессий. Царь обретает в это время сверхъестественную власть, санкционированную свыше. Для своих подданных он становится посредником между небесным миром и земным – духовенство предназначает его для этой роли. В древней шумерской рукописи сообщается, что «царь снисходит с неба на землю». Пять царей создают пять городов «… чистые места». Назначение этих городов – культовое. Это прежде всего религиозные центры.
    Именно эта энергия, подобная ядерной реакции, соединила в себе и земные, и небесные устремления человека, взрывной потенциал человеческих возможностей реализовывается в это время с колоссальной силой. Когда Киш был побежден в кровавом сражении, известный нам царский шумерский свиток сообщает, что царская власть сосредотачивается в священной зоне Урука, где новый монарх, сын Бога Солнца Уту становится первосвященником и царем. И в этом единстве царской и жреческой власти заключались великие возможности развития новых необычных форм строительства городов. Теперь мастера-строители крепостей не только руководили возведением стен и рвов, они буквально держали в своих руках судьбу города, они закладывали фундамент цивилизации, соединяющей в себе максимально возможное социальное и профессионально-техническое разделение труда совместимое с расширившимися процессами объединения и интеграции. Царская власть предоставила духовенству руководящее место в иерархии человеческого сообщества. Размах храмового строительства подтверждает эту мысль. Именно священники и жрецы обладали правом закладки первого камня в фундамент храма, кроме того, они измеряли время, предсказывали различные события, связанные с природными циклами течения времени. Все это помогало им держать в страхе и повиновении большие массы людей. И вместе с духовенством на сцену истории вступает новый интеллектуальный класс, появляются писцы, доктора, «чиновники дворца, которые живут в городе и дают присягу богам».
    За верную службу ранние шумерские цари дают этим проводникам духовной энергии  безопасность, досуг, статус, одаряют их великолепными домами. На месте, где располагались святилища, появляются прекрасные храмы, где существуют фонды и запасы, необходимые для роста экономики в этих первичных государственных образованиях. Не случайно археологами обнаружены первые глиняные таблички в Уруке, где говориться о преобразовании некоторых помещений древних храмов в склады со строгим учетом хранения имеющихся там предметов. Безжалостная власть царя расширяла свои возможности за счет увеличения рабочей силы больших человеческих масс. Священники и цари содержали верную им армию, в любой момент силой оружия способную защитить их власть.
    Архитектура великих храмов запечатлела этот священный союз небесной и земной власти. Этот союз был необходим, прежде всего, для сакрализации земной власти царя. Известно, что поздние месопотамские правители гордились восстановлением храма в Ассуре спустя многие столетия после его уничтожения. Ашурбанипал вернул и восстановил образ богини Нэн, что когда-то царствовала на пространстве от Урука до Суз за 1635 лет до установления власти Ашурбанипала. Таким образом, восстановление и реконструкция древних храмов была не просто актом формального благочестия, но необходимостью установления законной непрерывности земной власти царя, благословенной свыше.
    Об этом говорит и величина новых храмов, их художественное оформление, свидетельствующие о священной энергии и Бога и царя.

     

    3. Беспокойство, жертва и агрессия.

    Царская власть в своем историческом развитии санкционировала введение новых обрядов. Культ физической энергии царя сменил культ изобилия, более свойственный мирным представителям ранних сельскохозяйственных культур. С ростом цивилизационных потребностей утрачивалось понимание человеком цены своих простых естественных запросов, необходимых для жизни. Однако, невероятно переоценялась роль власти, как средства узурпации и насилия. Поддержанное военной силой, слово царя было законом. Царь лишал людей имущества, убивал их, терроризировал по воле Божества, которое покровительствовало ему. Такая власть не могла избежать дальнейшей деградации, усиленной параноидальной безнаказанностью царя за каменной толщью городских крепостных стен. Такая мифологизация своей царской энергии, в конечном счете, становилась бесплодной и враждебной новым запросам вечно текущей жизни. Неизбежным следствием такой мифологии становилась война. И если культ изобилия заменяется культом божественной личности царя, то царь персонифицирует в своем лице все вверенное ему сообщество и принимает ответственность за его биологическое и культурное существование.
    Рост населения этих первых протогородских сообществ становится все более зависимым от власти иррациональных сил, таких как наводнение, чума, или налет саранчи. С ростом материального благосостояния увеличивается страх его потери.
    И вот, мобилизуя этот людской страх, царь держит в своих руках судьбу всех членов протогорода. Теперь имя фараона не может быть произнесено без соответствующей формулы просителя: «Жизнь, процветание, здоровье!». Но колоссальное сосредоточение власти, как священной энергии царя – требовало и огромной платы за это. Есть древние свидетельства, что во имя хорошего урожая зерновых, люди приносили человеческие жертвы для того, чтобы умилостивить богов. Во времена кризисов и голода очень возможно, что предметом жертвы являлся сам царь с его божественными атрибутами. Скорее всего, что он добровольно шел на смерть для того, чтобы предотвратить божественный гнев, для того, чтобы не прервалась власть Бога над силами жизни.
    К сожалению, городская культура слишком далеко ушла в своем развитии, когда была изобретена письменность – поэтому почти не сохранились письменные свидетельства о таких жертвах. Но большая часть древней истории изобилует фактами жертвоприношений животных и детей. И вавилонский историк Берроуз (3 ст. до н.э.) писал о новогодних празднествах с их традицией замены царя, символизирующего умирающий год. Иначе говоря, царь умирающего года приносился в жертву во имя нового властителя – наступающего года.
    Фрейзер сардонически замечает, что практика принесения в жертву царя для того, чтобы гарантировать процветающую и благополучную жизнь общины – явно не привлекательна и не благородна. Если такая практика в Египте и Месопотамии преобладала, то датировка ее уходит на большую историческую глубину.
    Приблизительно на той же глубине в государственных сообществах ацтеков существовали пышные церемонии человеческих жертвоприношений в их ранних городских центрах. И очень часто это служило причиной для развязывания самых свирепых войн, которые вели эти люди. Собственно, война и есть огромной гекатомбой. Она нуждается в постоянных человеческих жертвах.
    Именно город являлся средоточием централизованной агрессии, центром, где приносились в жертву люди в количествах, значительно превосходящих подобные редкие прецеденты в деревенских сообществах. Наши антропологи миссионеры и профессиональные историки города считают само собой разумеющимся, что «война столь же стара, как и гуманизм». Но примитивные военные действия на деревенской территории между жителями немногочисленных неолитических сел не сравнимы по своему масштабу с уничтожением больших масс людей в сражениях, вызванных появлением городской цивилизации. В древней деревне война носила характер небольших стычек для добычи нескольких пленников. Этих пленных использовали как объект церемониальной резни на каннибальских пирах и магически-религиозные обряды сопровождали акты их ритуального убийства.
    Но в городах такая ситуация изменилась самым кардинальным образом. Вместо отдельных жертв, мы видим массовые истребления людей, их оптовая гибель способствует притоку прибыли в государственную казну. Человеческое жертвоприношение теряет свой сакральный смысл. Теперь оно способствует целям добычи царской власти и обогащению жрецов. Но человеческие жертвы и материальные потери и в древности не меньше, чем в наши времена носили иррациональный характер. Война, как порождение городской цивилизации, стала травмировать подсознание человека на протяжении всех последующих эпох, включая и наше время. Навязчивая идея самоуничтожения овладела людьми. И она коренится в тех первоначальных войнах, которые развязывали древние священники и цари.
    Таким образом, человеческие жертвоприношения во имя обилия жизни превратились в свою противоположность и теперь служили целям уничтожения для упрочения единоначальной власти.
    Войны, систематические грабежи населения, паразитические институты войны – способствовали упадку новонарождающихся городов и приводили их к крушению. Широкие корпоративные связи и трудолюбивая деятельность городского населения возмещались отрицательным экономическим эффектом межгородских войн.
    Как только война стала одним из условий существования города для приумножения его богатства, коллективная агрессия человечества преисполнилась избыточной энергией в результате излишков, приносимых военными грабежами. Город легализует насилие, делает его нормой. Городская цивилизация нуждается в принудительной рабочей силе, а войны способствуют ее притоку. Многие историки считают войну наследством нашего дикого прошлого, рассматривают ее как способ жизни примитивных кочевников, «неимущих», ненавидящих «мирные» центры промышленности и торговли. Но такая точка зрения весьма далека от исторической правды. Война и власть над окружающим миром, а не мир и сотрудничество стали формообразующими элементами древнего города. Излишки городской цивилизации соблазняли малоимущих жителей гор и степей, но даже их оружие являлось предметом городской цивилизации. Пастушеские племена гиксосов могли в отдельном случаи завоевать целую страну, но в основном город вел войну с другим городом, одно божество воевало с другим Богом.
    Город с его крепостными стенами, валами и рвами становился образом сконцентрированной агрессивной мощи. Его царь–управитель и верховный жрец был мстителен и подозрителен по отношению к другим царям и божествам. Египетские монархи не меньше, чем их месопотамские предшественники хвастливо повествуют в своих памятниках и табличках о своих издевательствах над пленными, которых они душат, насилуют, жгут. Они своими руками уничтожают врагов, что не намного отличает их от Гитлера, чью жестокую волю исполняли его сатрапы.
    Войны способствовали открытиям в области новых технических изобретений, таких как колесница и таран Бронзового века. Резервы трудовых ресурсов, необходимых для развития сельского хозяйства, быстро и легко расходуются в военных действиях обуреваемых жаждой насилия царей. Даже физическая структура города исполнена враждебности, представляя собой сложную систему башен, рвов и крепостных стен.
    И опять же, прибегнем к аналогии с животным миром. Война присуща социализированным насекомым, напоминающих обитателей больших городов, живущих в условиях жесткого разделения труда. Специализированные военные касты существуют и в сообществах муравьев. Там есть и верховная жрица – женский эквивалент царской власти, от репродуктивной способности такой дамы зависит жизнь всего термитника. Не напоминает ли нам это жизнь древних городов? Ценные, полезные функции города не отменяют таких его качеств как способность к постоянной агрессии и насилию, способность концентрировать в себе коллективное подсознание войны.
    Навязчивый невроз рабства, нормализованная шизофрения, параноидальные страхи и комплексы – вот особенности конституции древнего города. Она характерна и для нашей эпохи, хотя крепостные стены и рвы уступили место железу, стеклу и бетону нашей химерной архитектуры.

     

    4. Закон и городской порядок.

    Даже в самом начале своего появления город двойствен. Он – средство для защиты и одновременно величайший стимулятор агрессии для нападения и захвата. Положительная сторона его – дружественное сотрудничество больших масс людей, духовное братство, широкие коммуникации, сложные профессионально-технические связи. Отрицательные черты – абсолютизм городских властей, их грубость, насилие.
    Но как только завершились все преобразования и метаморфозы, что привели к созданию города – он сразу стал священной зоной защиты Божества, благословившего его. Мирча Элиаде  пишет о том, что главная вселенская ось проходит в месте нахождения храма, а крепостная городская стена является не только физической, но и духовной защитой первых горожан от хаоса и бесформенного зла. Город – дом мощного Бога. Божественная энергия сосредоточена в пределах царского дворца и зоны храма – без этого существование древнего города бесцельно и бессмысленно. Архитектурные и социо-культурные символы удостоверяют божественное происхождение города.
    Приведем для примера египетский текст, говорящий о раннем периоде основания города, приведем ту часть из этого текста, где описывается энергия высшего божества Птаха. Птах заявляет, что он не только «основал Номос», а и «поселил богов в их святынях». Древний египетский писец в данном случае пишет о той сверхъестественной энергии, что появилась вместе с приходом в наш мир первых цивилизаций. Город поначалу всегда располагался вокруг главной цитадели царя, как бы учитывая при этом вселенскую иерархию и порядок. Как бы небесный промысел способствовал его появлению и открывал дальнейшую перспективу его развитию. Житель города, таким образом, имел право находиться в истинном Доме Бога, был причастен к жизни Большого Космоса, к его энергии, излучаемой земным царем. Такое постоянное присутствие Бога и царя предельно усиливало потенциальные возможности жизни, духовная идентификация городского жителя облегчала его участь, помогала ему в осознании несомненности царской власти, поэтому он подчинялся ей, признавал над собой ее волю.
    Со временем городское сообщество становится все более секуляризованным, поскольку развитие промышленности и торговли требовало принятия самостоятельных решений той частью городского населения, которая занималась такого рода деятельностью. Правосудие, необходимое для создания земных законов, брало на себя ответственность за решение тех вопросов, которые до этого никем не оспаривались как религиозные догмы в общей системе представлений о космическом порядке. Жертвы насилия теперь могут отстаивать свои права в суде, действующем по нормам общего права в городе.

     

    5. От защиты до уничтожения.

    Окруженный стеной город стал концентрированным выражением агрессии, беспокойства, страха. Далеко в прошлое уходил мир идиллической сельской жизни. Ранние поэты Шумера ищут Золотой век в предгородских временах, где «не было никакой змеи, никакого скорпиона, никакой гиены, никакого льва, никакого шакала, никакого волка», когда «не было никакой опасности, ни террора, ни ужаса; не было у человека соперника и врага».
    Такого золотого века, разумеется, никогда не существовало. И, несомненно, сами шумеры смутно догадывались об этом. Но образы ядовитых и опасных животных, которые шумерский поэт описывает с таким страхом, символизируют факты человеческого антагонизма и вражды. Эти образы занимают теперь гигантское место в воображении человека. Не вооруженный, голый, примитивный, но искусный и хитрый, человек побеждает своих врагов, однако страшится сам себя, своей жестокости, подлости, хитрости. Теперь существуют другие враждебные боги, способные истребить его семью, его дом, его город. Стереть его и его город, как Ур, уничтоженный в результате бесчисленных провокаций.
    Энергия царской власти, усиленная осознанием своей божественной природы, теперь используется не для созидания, ее разрушительные потенции находят выход в бесконечных войнах и грабежах. Технические и культурные достижения цивилизации находят свою извращенную форму в изобретении самых различных орудий убийства. Здесь можно вспомнить Платона, который писал в «Законах», что «каждый в городе-государстве находится в естественном состоянии войны с каждым другим». Не случайно самые ранние изображения города у египтян говорят о его гибели.
    Наверное, самые первые преобразования деревень в крупные городские сообщества, были исполнены величайших страданий, борьбы, жестокого презрения к человеческой жизни. Если в самую раннюю вавилонскую эпоху ритуальное совокупление царя и жрицы в божественной спальне символизировало культ изобилия, и было посвящено культу продолжения жизни, то поздние древние мифы свидетельствуют о смертельных войнах Богов. Эта мрачная жестокая энергия вражды бросает Сета в бой против Озириса, Мардук воюет против Тиамат. У ацтеков даже звезды сгруппированы во враждебные армии Востока и Запада.
    Город, начиная с самых ранних времен его появления в истории, только внешне представлял собой форпост защиты и безопасности. Внутри городских стен происходили постоянные стычки на рынках, в судах, на цирковых аренах. Геродот был свидетелем ритуального представления кровавой войны Света и Тьмы в одном из помещений египетского храма.
    Война, агрессия, доминирование, завоевание – вот наиболее выразительные формы существования городской цивилизации. Поэтому не удивительно, что древний человек воспевал предгородской период, как Золотой век, а Гесиод расценивал открытие металлургии как величайшее зло, способствующие созданию все новых и новых форм оружия и деградации человека до уровня современного ему Железного века. Но бедный античный поэт не мог ведать, что наука и техника разработают такие изощренные виды человеческого истребления, как ядерное и бактериологическое оружие.
    Пределы роста и расширения в их зависимости от потребностей человека существовали в архаичных деревенских общинах.
    Городское сообщество, постоянно увеличивая энергию своего расширения, утратило чувство предела, напротив, безгранично упиваясь своей силой, стало стремиться к апогею своих потребительских желаний. Даже Небо решил штурмовать человека. Об этом свидетельствует строительство египетских пирамид и миф о строительстве Вавилонской башни – сверхрасширенной химеры, закончившейся величайшей лингвокатастрофой.
    Это расширение городских территорий приводило, в конечном счете, к созданию древних империй. Поскольку население городов возрастало, увеличивалось производство продовольствия, ширилась торговля, которая не отменяла сбор дани или конфискацию продуктов и имущества у населения.
    Так что же побеждало в истории, что становилось ее ведущей силой – хищничество или симбиоз? Завоевание или сотрудничество? Можно сказать, что и в древней, да и в новой, и новейшей истории эти диалектические пары постоянно сменяли друг друга. Еще в Бронзовом веке древние правители пытались положить предел своим завоевательным действиям во имя мира и правосудия. Хамураппи, например, гордо объявлял: «Я прекратил войны, я дал благосостояние народам, я заставил людей жить в мире и дружбе, я защищал сирот и калек, я не позволил никому угрожать им».
    Но город разве мог ограничить свою сферу влияния, если он постоянно склонен был к тенденции расширения и, значит, для этого разрушал и захватывал другие города. Таким образом, самое замечательное явление цивилизации – город еще в начале истории проявляет свои разрушительные потенции, склонность к уничтожению и самоуничтожению. И само существование нашей цивилизации находится под вопросом. Каждая историческая цивилизация, говорит Патрик Джеддес, начинается с образования городского ядра и заканчивается кладбищем мусорной пыли и костей.
    Кладбища или города мертвых, руины в огне, разрушенные здания под слоем пепла, население, уничтоженное или угнанное в рабство… И он взял город, читаем мы в «Судьях», «и убивал людей там, и разрушал город и делал это с величайшим наслаждением». Неподдельный ужас этого эпизода предвосхищает события, описанные в Илиаде. Как известно, Генрих Шлиман доказал, что перед разрушением Трои, было уничтожено 6 других городов. До наших дней дошел плач о гибели древнего Ура, вопль его богини: «О, мой город, который не существует больше, о, мой любимый разрушенный город!». И, наконец, высеченные в камне строки Синахериба о полном уничтожении Вавилона: «Я разрушил город и его здания, я опустошил его, я сжег его стены и храмы, я убил его богов. Я вырыл каналы только лишь для того, чтобы направить по ним воду для затопления этого ненавистного города. И после этого я разрушал его еще с большей силой, чем это наводнение».
    Наш свирепый Атомный век вполне понимает Синахериба, так как не менее жесток, чем он. Разве что научных достижений во времена Синахериба было поменьше, чем в нашем ХХ веке, который подло и лицемерно скрывает свои намерения даже от самого себя.
    И все же сентиментальная память о жизни первых сельских общин заставляла людей возвращаться на пустоши, остающиеся от разрушенных городов для того, «чтобы восполнить утраты многих поколений».
    Нас может немного утешить тот факт, что некоторые великие города пережили века военных империй, которые пытались разрушить эти города навсегда. Дамаск, Иерусалим, Багдад, Афины все еще стоят на земле и в тех местах, где они появились когда-то, хотя все меньше свидетельств их древности остается в нашем поле зрении.
    Издержки городской цивилизации, вопиющая бездушность ее заставляют горожан вспоминать о своем родовом наследстве – деревне. Но не многие возвращаются в села. В основном, деревня поставляет в город здоровую мускульную силу, жажду жизни и продолжения рода. В наше время, согласно французскому географу Максу Сар, четыре пятых населения мира живет в деревнях. И эти деревни предстоят значительно ближе ко временам неолита, чем наши перенаселенные душные города, которые стремятся разрушить деревни, стереть их с лица земли, одновременно питаясь ими. Но вместе с исчезновением деревень становится чрезвычайно низким коэффициент нашей безопасности в этом мире. И он упадет до нуля, если мы не убережем от гибели последние села.

    Перевод    С.А.Заславского

  • 06
  • 09
  • 10
  • 11
  • 01
  • 02
  • 03
  • 04
  • 05
  • 15
  • 07
  • 08
  • 12
  • 14
  • 15
  • 01
  • avtoportret khudozhnika
  • chi daleko do afriki
  • kholodniy dush istorii
  • mariya bashkirtseva
  • petro yatsik
  • poet iz pekla
  • prigodi kozaka mikoli
  • privatna sprava
  • ukrainski metsenati
  • 25poetiv

Хто зараз на сайті

На сайті 119 гостей та відсутні користувачі

Відкритий лист